Тоска…
Рядом столько людей! а ты так одинок… Так мал — и так одинок…
В эти мгновения он даже о смерти забыл.
Нет — не забыл. Но не ощущал ее рядом. Словно где-то внутри его сознания звучал голос судьбы: не сейчас, еще не пришло твое время… Будь ты проклят! — подумал он о снайпере, который рассматривал его в свой прицел, как паучка на паутинке жизни. От дыхания снайпера паутинка раскачивалась, паучок вращался вместе с нею…
Нужно было что-то делать.
А что он мог? Только одно — идти вперед.
Он перенес тяжесть тела на ногу, которая была выше по склону (это была правая нога), — и пошел.
Прошел заднюю цепь.
Здесь были трупы, но вчерашние. Солдаты поворачивали головы, поглядывали на него. Они и до этого на него оглядывались, ведь он был единственным, кто не лег под пулями. Весь батальон лежал, и весь батальон видел, что он стоит в полный рост, пережидая вместе с ними, когда умолкнут русские пулеметы. Это его личное дело, как себя вести, но он не понукал их, не заставлял подниматься и идти на верную смерть — и за то спасибо.
Пули летели густо, посвистывали и пофыркивали — так ему казалось — над самой головой. Майор Ортнер слышал приближение каждой, потом гаснущий звук ее удаления, но не видел ни одной. Видел только трассеры, но ведь трассер — не пуля, это ее след. Странно, думал майор Ортнер, ведь если я слышу, как она приближается — я должен ее видеть!.. Но увидеть пулю не получалось.
В средней цепи были раненые и несколько только что погибших. Тяжелым помогали, легкие сами справлялись с перевязкой, но пока никто не спешил вниз. Спешить было незачем, ведь солдаты уже знали, что пока они не идут вперед — по ним не будут стрелять.
Головная цепь была редкой. Теперь она стала такой редкой!.. Другие слова у майора Ортнера были — его богатый, великолепный словарь; но сейчас майор Ортнер не хотел им пользоваться. Не забыл; все слова были рядом. Вот не хотел — и все.
Он опять был впереди.
Впереди всех своих солдат.
Выше лежали только погибшие вчера. Интересно, подумал он, ну а что было бы, если бы я продолжал идти вверх — и подошел бы вплотную к пулеметчикам? что? ведь тогда б у них не было выбора, потому что я бы достал из кобуры свой «вальтер»…
Дальше мысль не пошла.
Если б он мог свое невосприятие смерти передать солдатам!.. Ведь осталось так мало! Всем разом рвануться, добежать на бросок гранаты…
Но он уже знал — ничего не выйдет. Ничего не выйдет из этой атаки, все будет, как и в предыдущих. Но самое ужасное, что и русские это знали, и теперь знал каждый уткнувшийся в землю солдат…
А ведь если сейчас скомандовать отступление, то все, кто пока выжил, останутся живыми…
Майор Ортнер повернулся к своим солдатам (спиной к русским пулеметчикам), обвел их неторопливым взглядом, увидал каждого, и каждый почувствовал на себе его взгляд. В этом взгляде не было магнетизма, но неодолимый магнетизм был в фигуре майора Ортнера, в том, как он держался, в том, как смерть обходила его. Он развел руки в стороны и сделал приглашающий жест: поднялись! Они поднялись и пошли, а он все стоял, пропуская их мимо себя, кивая на каждый встреченный взгляд и призывно шевеля пальцами, словно играя сразу на двух струнных инструментах.
Вот прошли все.
Если б они побежали, а не пошли — может быть и успели бы (хотя вряд ли), но где это видано, чтобы на пулемет бежали? Они шли только потому, что были заворожены своим командиром, заворожены его неторопливостью и каким-то особенным ритмом каждого его движения. И если б он догадался идти впереди всех (ведь ему было все равно), как мальчик с дудочкой, который заворожил и вывел из Гамельна полчища крыс, — возможно, на этот раз они добрались бы до дота. Но майору Ортнеру было все равно, где находиться, все равно потому, что открывшаяся ему феноменальная способность чувствовать и видеть недоступное остальным, лишила его, вытеснила из него такую привычную, такую естественную для него способность думать. Потом, возвратившись в привычное состояние, он поймет свою ошибку. Поймет сразу. Потому что снова начнет думать. Но шанс будет невозвратно утрачен.
Русские пулеметы перенесли огонь на солдат. Стреляли экономно. Не веером, а прицельно, каждый раз выцеливая конкретного солдата. Легкое касание спуска, два-три выстрела, редко — четыре-пять, белые жуки кусают то, что из человека стало телом, двух-трехсекундная пауза, опять приклад плотно прижат к плечу — и очередные жуки вылетают из гнезда, провожаемые вспышками дульного пламени.
Если на тебя положили глаз…
Смертоносная лотерея атаки.