Мотоцикл был новый. Когда вещь новая — видно сразу. Ромка сел на место водителя; прижал педаль, чуть повернул ручку. Мотоцикл заурчал. Маленький красноармеец был почти не виден в коляске. Вот ведь, природа: если в чем-то недодаст, то в другом компенсирует непременно. Знать бы, в чем она во мне компенсирует. Некоторые люди ищут это всю жизнь. Хотя что я об этом знаю? — подумал Ромка. Разве я искал?..
— Тебе на восток? — спросил он. Маленький красноармеец, улыбаясь, закивал. — Значит, нам по пути.
Впереди, за перелеском, была заброшенная ферма и выгон, их лучше было бы объехать слева, потому что справа, от летного городка, вот-вот могли появиться немцы. Но Ромка решил: срежу напрямую. Если что — на такой машине удеру всегда.
Он не спешил, привыкал к мотоциклу, старался понять его приемистость и накат; да в перелеске не очень-то и разгонишься. Выехав на выгон, он увидал растянувшуюся по проселку колонну пленных красноармейцев. Колонна неторопливо двигалась в сторону летного городка, туда, где чернели остовы множества сгоревших самолетов. Поблескивали на солнце лопаты. Колонну конвоировали — с обеих сторон — немецкие солдаты. Десяток, не больше. Мотоцикл выехал из перелеска у них в тылу, внезапность обеспечена.
Ромка взглянул на маленького красноармейца:
— На пулемете умеешь?
— Это хорошая пулемет, — кивнул тот, поправил ленту и передернул затвор. Вот человек: ничего не прочтешь по его лицу. Наверное, так и надо — это впечатляет. Но я так никогда не смогу, подумал Ромка — и дал полный газ.
Его задача была простой: вести мотоцикл так, чтобы из пулемета было удобно стрелять; чтобы не побить своих. Уже после первых выстрелов задача совсем упростилась, потому что колонна прилипла к земле, зарылась в пыль. Это среди гражданских началась бы паника и метушня, а если хотя бы полгода потаскал винтовку, — в мозги на всю жизнь забит стереотип: рядом стреляют? — ложись.
Ромка слышал ответные выстрелы, знал, что стреляют именно по нему, но в нем и на миг не возникло искушения — сбивая немцев с прицела — юлить машиной. Вот если бы нужно было спасаться… Да если бы нужно было спасаться, он сейчас был бы знаете где? Но он подкинул монетку — и выпал орел.
У него была непростая роль. Когда сам стреляешь — проще. Когда сам стреляешь — все вроде бы только от тебя зависит. От твоей быстроты, от твоей точности, от твоей удачи. А когда ты передоверил — свою судьбу! свою жизнь! — другому… Но Ромка уже знал, кому доверился, и потому у него и на миг ничто не дрогнуло в душе. Каждый делает свое дело. Вот еще одна подходящая к случаю цитата:
Он все видел. Каждого немца. И тех, что стреляли в него (это непросто, господа: когда стреляют не вообще в твою сторону, а именно в тебя), и тех, что драпали прочь. Когда убегающей волной, как костяшки домино, упала на землю колонна, стало вовсе неуютно, ведь направленных на него винтовок стало шесть, нет, семь штук. Семь винтовок участвовали в игре — какая попадет в него первой, — а он, как говорится, и бровью не повел. Потому что видел: все идет, как надо, восточный человек стреляет быстро и точно, и не абы в кого — он успевает подумать, выбрать. Оставалось дотерпеть совсем чуть-чуть. Сейчас пленные красноармейцы очухаются, бросятся на конвоиров…
Этого немца восточный человек не брал в расчет: немец убегал безоглядно — и не представлял опасности. Только бежал он не в сторону, как другие, а по дурному — по ходу мотоцикла. В последний момент он все же обернулся — и вдруг выстрелил. Почти в упор. Удар коляски в его тело был такой силы, что Ромка едва удержался в седле. Коляску подбросило, переднее колесо мотоцикла развернуло поперек. Ромка все же успел выровнять руль, может, оттого и не опрокинулись. Мотоцикл снова рванулся, но что-то в нем изменилось. Ромка это почувствовал, прислушался — и тут же от периферического зрения получил ответ: пулеметчик исчез. Ромка взглянул; действительно — в коляске пусто. Резко затормозил и обернулся. Увидал, где лежит пулеметчик, сдал назад и затормозил возле его тела. Перемахнул к нему, увидал на его спине огромную рваную рану, перевернул лицом вверх…
Смерть уже ушла.
Она пришла, сделала свою работу, и ушла так быстро, что даже следа не осталось. Она унесла эту жизнь… нет, все же, наверное, не жизнь — она унесла душу, а жизнь улетела сама через пролом в груди, растерянная и вдруг оказавшаяся никому не нужной, как газ из проколотого воздушного шарика…
Ромка глядел в открывшуюся перед ним бездну — и не мог отвести глаз. У него было чувство, что это его убили… пусть не его, пусть — какую-то его часть… что-то убили в нем, и теперь, даже если он останется жить, это будет уже другая жизнь, совсем другая — потускневшая, припорошенная пылью…