Ромка не нашелся сразу, что ответить в этом же духе, да и перспектива подхарчиться домашним смягчила его сердце. Спросил:
— Куда мотоцикл убрать?
— За клуню. Если вас и станут искать — туда никто не заглянет.
Тимофей уже бывал в этом доме; в нем ничего не изменилось. Чисто, светло. А почему в нем что-то должно меняться? Что Барце война? Мужик живет своей жизнью, растит дочек, ведет хозяйство. Его дело — сторона. Камень, который лежит на дне, а жизнь течет над ним…
И Стефания не изменилась. Она и прежде встречала пограничников без улыбки, и теперь — только кивнула. Губы сомкнуты. В теле — напряг; в глазах… Что у нее сейчас в душе — то и в глазах. Оно и понятно: женщина. Если в соседней комнате затаились три твоих дочки, а в дом вошли распаленные боем, увешанные оружием чужие мужики…
Барца сказал Стефании что-то по-венгерски, взял стул и поставил в метре от окна. Сказал Тимофею: «Садись». Тимофей сел. «Да не так! — сказал Барца, — спиной к свету». Тимофей пересел. Барца достал из кармана пиджака большой складной нож с ручкой из козьего рога (не покупной — самодел), — и одним движением срезал повязку. Острая штука. Потрогал место, где засела пуля. Теперь боль возникла, но боль приятная.
Появилась Стефания. В одной руке — бутыль с самогоном, в другой — бинты и баночка с мазью. Налила полный стакан самогона и протянула Тимофею.
— Не надо, — сказал Тимофей, — я потерплю.
— Пей! — велел Барца.
Самогон был яблочный. В голову не шибанул. После него во рту остался неожиданный терпкий привкус. Тимофей провел по небу языком. Так это же виноградные косточки! — обрадовался он узнаванию. Во время кормежки обязательно приложусь еще разок. Правда, я командир, и моя голова должна быть светлой… Да что сделается моей голове от пары глотков? Ничего ей не сделается. И рука — коли придется пострелять — будет тверже.
Стефания достала из буфета — и протянула ему — деревянную ложку. Тимофей взял ложку, оглянулся на Барцу. «Давай-давай, — кивнул Барца, — зажми в зубах…»
Он полил лезвие ножа самогоном, поджег спичкой и подождал, пока огонек угомонится; взял у Стефании смоченную самогоном тряпицу, протер Тимофею под лопаткой; похлопал по плечу: «Расслабься, капрал, опусти плечи… Вспомни что-нибудь доброе…» Тимофей закрыл глаза, все тело пробило потом, даже темя взмокло. Но боль оказалась терпимой, почти никакой. Тимофей открыл глаза — и в этот момент Барца поддел пулю…
— Сувенир, — сказал Барца. — Оставишь себе на память?
Тимофей отрицательно мотнул головой. Тупо взглянул на Стефанию, которая заняла место мужа. Она секунду помедлила — и вдруг одним коротким движением сорвала бинт, присохший к ранам на груди. Кровь только проступила, но не потекла. В пулевом ранении кровь была тяжелая, буро-лиловая; штыковая рана казалась вовсе безобидной. Тимофей увидел, что его кандидатский билет ВКП(б), проколотый штыком, приклеился к бинту. Как же я забыл о нем… Мысль была тупая, медленная, без оценки и продолжения. Тимофей потянулся к билету, оторвал его от бинта, попытался открыть, но из этого ничего не вышло: склеился. Тимофей засунул билет в карман бриджей, положил руки на колени, подумал, как же хочется спать, взглянул на Стефанию — и неожиданно для себя отметил, что ведь красивая баба, а уж какая, должно быть, в молодости была… Она поняла этот взгляд, в ее глазах засветились смешинки. Она взяла Тимофея за плечи (в этом не было нужды, но ей вдруг захотелось ощутить пальцами эластичность этой молодой, красивой кожи), слегка встряхнула: расслабься. Тимофей расслабился. Тогда она еще раз смочила тряпицу самогоном, протерла раны на груди и на спине, затем смазала их, макая палец в баночку с мазью. Вытерла палец передником и взяла иголку с ниткой. Тимофей опять зажался. Стефания потеребила его за плечо, засмеялась и что-то сказала мужу.
Тимофей разжал зубы, вынул черенок ложки изо рта.
— Что она сказала?
— Обычная бабская глупость. — Барца закончил мыть нож под рукомойником, защелкнул его и положил в карман. — Мол, любой мужик от одного только вида иголки с ниткой готов упасть в обморок. Но у нее легкая рука, это правда. Увидишь: все заживет, как на собаке.
Потом она обработала Тимофею раны на голове.
Потом взялась за Ромку. Он к этому не был готов, и когда ему протирали самогоном руки, — вскрикивал и дергался от боли. «Почему мне не дали выпить? Сначала влейте, как в капрала…» — «Ты уже выпил сегодня столько, сынок, — сказала Стефания на сносном русском, — что еще от одного стакана прямо за столом и уснешь. А тебе этого нельзя. У тебя еще сегодня долгая дорога…»