Вероничка расхаживала по сцене с видом человека, который страдает манией преследования. Обычно они не ставили сольные этюды, работали в команде, по три-четыре человека. И всегда выходило замечательно. За двадцать минут, что Анжела давала на подготовку, успевали придумать концепцию, распределить роли, прорепетировать этюд. Хотя откуда ей знать, что тут происходит обычно? Она занимается в студии с января, всего два месяца.
Ставить этюды вместе с остальными ей даже нравилось. Милене хорошо давалась командная работа. Она подхватывала чужие идеи, развивала их, за пару минут умудрялась подобрать подходящий реквизит. Когда они ставили этюд по «Преступлению и наказанию», вместо топора она вручила великану Пете теннисную ракетку. Он неловко перекладывал ее из ладони в ладонь. Все тогда давились от хохота.
Федор на соседнем кресле довольно хмыкнул. Милена проследила за его взглядом: Вероничка, оказывается, забралась на стремянку, стоявшую в глубине сцены, сидела на верхотуре и смотрела в конец зала такими глазами, будто видела вереницу призраков. Бывают лица – хоть плачь, хоть зевай, человека это не испортит. Вероничка скривилась в гримасе отчаяния, но оставалась все такой же хорошенькой. Встала на ноги, поспешно оглянулась и снова посмотрела в зал. Взгляд ее был совсем затравленным, заметно даже в рассеянном свете. Что она собирается делать? Неужели сиганет со стремянки? Весь зал замер в ожидании. Да, Вероничка прирожденная актриса! А она даже простенький танец станцевать не сумела.
После занятия Федор, как обычно, провожал Милену домой. Дворец культуры, где они занимались, был в пяти минутах ходьбы от ее двора. Поэтому Милена и пошла в студию. Федор пропадал там все свободное время. И теперь ему не приходилось выбирать между Миленой и театром.
Они медленно брели по улице. Дождь прекратился. На мокром асфальте мерцали отражения фонарей и сигнальных огней машин. Воздух был по-весеннему теплым, и, хотя стояла только середина марта, снег уже сошел – непривычно рано для Екатеринбурга. Только под деревьями еще виднелись почерневшие слежавшиеся сугробы. Милена крепко держала Федора за руку и ждала, когда он заговорит о ее провале. Но Федор молчал, и тогда Милена спросила сама:
– Это был самый ужасный этюд за всю историю театра?
Федор ответил не сразу. И она успела подумать: он не понял, о чем речь, а значит, ничего страшного не случилось. Но через мгновение Федор заговорил:
– Вот еще! С каждым может случиться. Когда Ренатик первый раз на сцену вышел, вообще все слова забыл, стоял и повторял «Я… это… Я… это…»
Федор засмеялся.
– Но я же не в первый. И вообще! – Милена высвободила руку из его ладони. – Каждый может карман перепутать.
– Конечно! Я об этом и говорю! – Федор поймал ее ладонь. – Не переживай! К лету еще намострячишься! На острове задашь им жару.
– Меня теперь вообще не возьмут на остров! Я бездарность.
– На комплименты напрашиваешься? – Федор притянул ее к себе и легонько боднул.
Идти в обнимку было неудобно, но Милена не высвободилась, подстроилась под его шаг.
– А зачем вообще Анжеле это понадобилось? Моноэтюды эти.
– А смысл действия сего известен лишь нашему режиссеру!
– Да ладно, ты всегда в курсе ее дел, Федь!
– Тебе так кажется. Смотри, у вас на кухне свет горит.
– Вот так неожиданность! – подыграла ему Милена.
– А у меня для тебя… – Федор скинул рюкзак и, порывшись в нем, извлек два кругляша. В свете фонаря они блеснули отраженным светом. – Муми-тролль или Снорочка?
– Что? – хихикнула Милена.
– Муми-тролль или Снорочка? – повторил Федор. – Выбирай!
– Они парные! – Милена разглядела в кругляшах знакомые мордочки.
– Ага, это фликер, – объяснил Федор. – Светоотражатель. Будет о тебе заботиться.
– Как?
– Защитит от машин на ночных улицах.
– Ну, пусть Муми-тролль, – улыбнулась Милена.
Федор торжественно вручил ей фликер.
– А ты со Снорочкой будешь ходить?
– Или Снорочка со мной.
– Смотри, как бы я не заревновала!
– Пока, кудрулька. – Федор поцеловал ее.
– Пока, – прошептала Милена.
Нужно было идти домой, делать домашку, готовиться к занятию в архитектурной школе. Нужно… Но так тепло было стоять в объятиях Федора, чувствуя его дыхание в волосах, что Милена забыла и про домашку, и про все остальное.