— Перетяните чем-нибудь! — распорядился старшина. — И быстро уходим от реки в лес. С фрицев станется – они нас миномётами накроют!
Я поискал глазами диверсантов - Вебер с напарником первыми выбрались на берег. Гауптманн невозмутимо выливал воду из сапог и отжимал гимнастёрку. Встретившись со мной взглядом, чертов ублюдок незаметно усмехнулся, дернув уголком рта, а потом презрительно отвернулся.
Конечно, кроме меня этого никто не заметил, да и я вида не подал. Чтобы не наделать глупостей, я сжал кулаки с такой силой, что ногти впились в ладони. Ведь один выстрел из «шмайсера» — и гауптманн Вебер с подельником закончат свою так и не начавшуюся диверсионную деятельность в этих камышах.
Но нет! Нельзя! Да и старшина с бойцами не поймут подобной выходки. Ведь для них он такой же свой — сапёр Еремеев, с которым они несколько дней выходили из окружения, ели из одного котелка, перебирались через реку. А вот со мной они были знакомы всего-то несколько часов, большую часть из которых я проспал.
Так что мне нужно было держаться и «играть» дальше. И пока по их правилам.
Наспех остановив кровь у раненных, мы выдвинулись к темнеющему впереди лесу. Шли молча, только тяжёлое, хриплое дыхание, да хлюпанье воды в сапогах, нарушало тишину предрассветного леса. Старшина шёл впереди, хромая и поминутно оглядываясь — боялся, что фрицы тоже переправятся на эту сторону и будут нас преследовать.
Но он не знал того, что было известно мне - немцы, выполнив задачу, поставленную абверовским гауптманном, не будут нас преследовать. Я шёл рядом с Костюком — тем самым пареньком с уже перебинтованной ранее головой, которому сегодня ранили еще и в руку. Со вторым бойцом – Прудниковым - всё оказалось куда легче: пуля задела его лишь по касательной, не причинив особого вреда.
Паренёк с пробитой рукой держался из последних сил, стиснув зубы и не издавая ни звука, но я видел, как с каждой минутой он становится всё бледнее и бледнее. С пробитого пулей левого рукава мокрой гимнастерки стекала на землю тёмно-бурая кровь, перемешанная с речной водой.
— Держись, браток, — тихо сказал я, поддерживая его под здоровый локоть. — Скоро привал сделаем и тебя как следует перевяжем...
Красноармеец слабо кивнул, но я видел, что его глаза уже начинают закрываться. Он споткнулся, дёрнулся всем телом и рухнул бы на землю, если бы я его не удержал.
— Товарищ старшина! — крикнул я. — Костюку поплохело! Он сознание теряет!
Дорохов обернулся, его лицо в утреннем лесном полумраке казалось ещё более измождённым.
— Берем его на закорки! — распорядился Матвеич.
Здоровяк Савелий мигом подставил спину, и взгромоздил на неё потерявшего сознание пацана, продолжая его страховать. Мы продолжали двигаться дальше. Костюк висел на спине младшего сержанта как тряпичная кукла, а его голова безвольно моталась из стороны в сторону. Наконец старшина скомандовал привал, остановившись на небольшой полянке в густом ельнике, когда солнце уже осветило лес.
— Так, — хрипло произнёс Дорохов, опускаясь на мягкий опад хвои. — Костюка сюда кладите – надо внимательно посмотреть, что с ним!
Я, аккуратно придерживая безвольное тело, помог Савелию уложить его на землю. Молодой боец был без сознания, лицо - белое, как полотно, губы – синеватого цвета. Дыхание было поверхностным, частым.
— Санинструктор есть? — Я обвёл взглядом бойцов старшины.
Дорохов молча мотнул головой.
— Бинты хоть остались? Хоть что-то есть?
Снова мне никто не ответил - бойцы виновато опускали глаза. Похоже, что в отряде уже не осталось ни медикаментов, ни перевязочных пакетов — всё потратили раньше.
— Исподнее есть у кого? Запасное, чистое? - Я присел рядом с Костюком и осторожно осмотрел его левую руку, стараясь определить степень повреждения.
— У меня рубаха еще осталась, - отозвался один из бойцов, залезая в заплечный мешок. Только мокрая… - Виновато развёл он руками.
— Рви на ленты! – распорядился я. – Только аккуратно – в грязи не извозите!
— Кость хоть цела? — спросил старшина, внимательно наблюдая за моими действиями.
— Вроде бы цела, — ответил я, осторожно прощупывая предплечье. — Только жгут надо бы снять, да перебинтовать по-человечьи, иначе он тут точно загнётся…
В лесу уже основательно посветлело — первые лучи солнца пробивались сквозь еловые лапы, и можно было теперь хорошо разглядеть рану. Я выдернул из сапога немецкий штук-нож, который отнял в бане у фрица, и аккуратно, чтобы не причинить лишней боли, разрезал рукав гимнастёрки Костюка.