— Ну что, ребятки, хорошо подкрепились? — спросил старик, когда мы вылезли из-за стола и начали собираться в путь, натягивая чистые и высохшие вещи.
— От души, дед Макар! — кивнул старшина. — Спасибо вам всем, родные! – произнёс он, поклонившись всем жителям деревеньки, собравшимся нас проводить. - Век вашей доброты не забудем!
— Ну-ну, не за что, — махнул рукой старик. — Вы за нас, сынки, кровь проливаете, а мы вас покормить досыта шо ли не смогём? Это ж какой стыд-то будет! Правда, бабоньки?
Старухи враз загомонили, соглашаясь с высказыванием старого Бородача.
— В общем, слухайте сюды, хлопцы, как по гати идтить надобно… Сам бы с вами пошёл, да ноги ужо не те… Гати старые, давно прогнили ужо. За раз только одного человека выдержат. Поэтому ступайте по ним осторожно, друг за дружкою, но никак не вместе. Перед тем, как в гать полезете – про слеги[1] не забудьте. С ними сподручнее будет…
Потратив еще некоторое время для выяснения подробностей пути до самой гати, мы, наконец-то, были готовы выступить. Но перед тем, как отправиться в дорогу, мы со старшиной зашли в избу, где лежал Костюк - попрощаться. Скорее всего, мы с ним больше никогда не встретимся.
Парень так и не пришёл в себя за ночь. Дышал ровно, но был бледен, как полотно. Старуха – жена Бороды - сидела рядом.
— Вы уж не горюйте, соколики, — сказала она тихо. — Мы за ним всем миром посмотрим. Выходим, не сумлевайтесь! Господь милостив — встанет на ноги ваш товарищ.
Старшина подошёл к кровати, внимательно смотря на своего подчинённого.
— Держись, боец! Чтобы поправился у меня! — тихо сказал он, после чего резко повернулся и вышел из избы.
Во дворе нас уже ждали остальные члены нашего уменьшившегося отряда, в числе которых находились и затесавшиеся диверсанты.
— Ну, что, братцы, — произнёс старшина, обводя взглядом бойцов, — пора выходить к своим!
Деревня провожала нас всем миром - на улицу высыпали все, кто мог держаться на ногах — в основном старые бабки в чёрных платках, да двое совсем уж древних стариков, кроме еще довольно-таки бодрого деда Макара. Стояли молча, только старухи тихо всхлипывали, утирая слёзы уголками платков, да мелко-мелко крестя нас дрожащими руками.
— Храни вас Господь! – шептали они.
Я просто не знал, что им сказать - горло сдавило так, что слова застряли где-то в груди. Дед Макар стоял чуть поодаль, опираясь на клюку. Старик молча и с гордостью смотрел на нас, но скрыть боль он не мог.
— Отец… — тихо сказал я, подходя к нему. — Спасибо… всем вам спасибо…
Старик криво усмехнулся, дёрнув плечом:
— Что ты, соколик – вам всем спасибо, что противу супостата насмерть стоите! Ступайте, сынки, ступайте… Долгие проводы – лишние слёзы…
Весь наш маленький отряд поклонился старикам — низко, в пояс, как родным. И эти твари, что затесались в наши ряды – тоже. И ведь ни один мускул на их лицах не дрогнул. Не знал бы точно, что они враги – ни в жизнь бы не поверил – так умело маскируются гады.
Когда мы выходили из деревни, я оглянулся. Всё Самолюбово стояло на околице деревни — маленькие тёмные фигурки на фоне розовеющего неба. Старухи крестили нас вслед и махали руками.
— Провожают, как родных, — тихо сказал Савелий, идущий рядом. Его пудовые кулаки сжимались и разжимались, и я понял, что в душе здоровяка творится то же самое, что и в моей.
— Так мы им и есть родные, — отозвался старшина. — И мы… мы их тоже не подведём – разобьём фашистскую гадину, и взашей погоним из нашей земли!
Вебер шёл чуть поодаль, плечом к плечу со своим напарником. Он тоже оглянулся на деревню — пробежав по ней холодным и расчётливым взглядом. Я отвёл глаза и крепко сжал рукоять автомата. Ничего, я потерплю – недолго тебе осталось.
Лес встретил нас прохладой и тишиной. Солнце только поднялось над верхушками сосен, и сквозь хвою пробивались косые золотистые лучи, ложась на мокрую от росы траву. Шли молча, каждый был занят своими мыслями. Раненые держались молодцом, хоть иногда и морщились. Я шёл в середине колонны, поглядывая по сторонам и стараясь не выпускать из виду «сапёров». Тропа, которую указал дед Макар, оказалась на удивление хорошей — старая, утоптанная. Вела она сквозь густой смешанный лес, петляя меж вековых сосен и кудлатых елей. Через два часа неспешной ходьбы лес начал меняться. Под ногами постепенно начала похлюпывать влага — земля становилась сырой.
Деревья стали ниже, чахлее, их стволы облепили седые космы лишайника. Под ногами вместо травы и мха начали появляться кочки, покрытые ржавым налётом. Воздух стал тяжёлым и влажным - в нем стала ощущаться вонь гнили и тины.