— Ура! — заорал старшина. — Ура товарищу комбату! И притащите кружку командиру, черти полосатые!
Как по мановению волшебной палочки появились кружки, и Ваня ловко разлил по ним спирт.
— Ну, товарищ старший сержант, — произнёс Николай Андреевич, стукая краем своей кружки о мою. — За то, что живой! И за нашу победу!
— За победу!- Я залпом выпил спирт, он обжёг горло, но я даже не поморщился. В груди разлилось тёплое, приятное чувство.
После этого я немного помылся в наспех устроенной в землянке бане, простирнул вещички – «лишней» формы для меня в части не оказалось – обоз с обмундированием не добрался до нынешнего места дислокации. Так что пришлось пока ходить в штатском. Я натянул на себя мокрую, но выстиранную одежду – благо, лето на дворе, и вернулся к костру.
Посиделки у костра затянулись до самой темноты. Спирт, как водится, быстро закончился — нам хватило-то всего по чуть-чуть, по четверть кружки, но и этого оказалось достаточно, чтобы разговоры стали ещё оживлённее. Кто-то притащил из землянки котелок с остатками вчерашней каши, кто-то — кусок хлеба и пару луковиц. Словом, накрыли поляну, как говорится, кто во что горазд.
А разговоры, надо сказать, были о серьёзном. Бойцы, обступив меня со всех сторон, наперебой рассказывали, как они отступали от Кричева, как дрались в эти страшные июльские дни. Вспоминали, как тяжело пришлось в первые дни войны.
— А помнишь, Коль, как мы в обход Могилёвского котла прорывались? — Ваня-старшина, тот самый, что первым меня обнял, подбросил в костёр сухую ветку и задумчиво посмотрел на огонь.
— А как нас фриц под Усушеком чуть не зажал? — вставил Арам Григорян, ловко орудуя консервным ножом, вскрывая банку тушёнки. — Я тогда ещё подумал — всё, конец. Ан нет, отбились тогда. И под Кричевом прорвались…
— Прорвались-то прорвались, — хмуро отозвался Серёга, — да какой ценой? Половина полка там осталась. Половина, Колька!
Серёга замолчал, глядя в огонь. Я молчал тоже - чувства Николая снова накрыли меня с головой.Резала как по живому боль утраты боевых товарищей, щемила в груди горечь отступления и застилала глаза неистовая злость на грёбаных фрицев, что приперлись на мою землю. Ну, ничего, тут мы вас всех и закопаем - землицы нашей вам хватит на всех!
У костра шутили и звучал весёлый смех. Фронтовой юмор, без которого на передке и не выжить. Я слушал их, улыбался, изредка вставляя реплики — благо, память Коли подкидывала мне нужные имена, лица, смешные случаи из общей службы.
И я, совершенно незаметно для себя, почувствовал себя неразрывной частью этого спаянного войной солдатского братства. Не просто попаданцем, вселившимся в тело Коли Сиротинина, а настоящим однополчанином и боевым товарищем этих людей.
Когда костёр начал гаснуть, а разговоры — стихать, Ваня поднялся и потянулся: — Всё, братцы, расходимся! Смена часовых — по плану. Остальным — отбой. Хрен его знает, что нам завтра немцы устроят?
Бойцы послушно, хоть и нехотя, расходились. Одни побрели к землянкам и палаткам, другие устраивались прямо у костра, подстелив на землю шинели. Серёга тоже ушёл, указав на землянку, где я могу устроиться на ночь, а я остался ещё немного посидеть у догорающего костра.
Смотрел на огонь, слушал, как где-то вдалеке ухает артиллерия, и думал о том, как же странно устроена жизнь. Ещё неделю назад я был совсем другим человеком, проживающим совершенно в другом времени, а теперь я здесь в 41-м…
Наконец я поднялся и побрёл к землянке, выспаться, действительно было необходимо.
Внутри было темно, а вокруг витал крепкий запах портянок. Но мне было на это плевать - найдя подходящее местечко, я устроился на нарах, завернувшись в чью-то оставленную шинель, и почти мгновенно провалился в сон.
Мне показалось, что я только-только смежил веки, как кто-то резко тряхнул меня за плечо.
— Сиротинин! Вставай!
Я мгновенно открыл глаза и сел. В тусклом свете керосиновой лампы надо мной склонился знакомый худощавый парень с перевязанной головой. Младший политрук. Тот самый, что «принял» меня вместе с группой Матвеича, когда мы вышли из леса.
— Вставай, Сиротинин, — повторил он. — Тебя полковой комиссар к себе требует.
Глава 15
Я быстро намотал портянки и натянул сапоги, которые сбросил перед сном, заправил рубаху в портки и вышел вслед за политруком на улицу. Ночь была тёплая, звёздная. Мы двинулись по тропинке, ведущей к штабным блиндажам. Политрук молча шёл впереди, я — следом.
Пока шел, размышлял, чего такого могло случиться, чтобы я понадобился аж целому полковому комиссару. Хорошо, хоть не под конвоем ведут – значит, в предатели меня не записали. Но то, что этот вызов так или иначе связан с Вебером – однозначно.