Он отступил в сторону, пропуская нас в дом, а я увидел, что руки его всё ещё подрагивают, а глаза не могут оторваться от лица Максима, словно старик боялся, что тот растает, как утренний туман.
— Савелий, — тихо произнёс Вебер, переступая порог. — С тобой еще кто живёт?
— Никого, Максим Карлович, — замотал головой старик. — Один я тут... С осьмнадцатого года как перст один… - Голос старика снова дрогнул, но он быстро справился с чувствами. – Ни одна душа не прознает, что вы здесь, молодой господин! А ежели кто из местных попробует вякнуть, так я сам тому шею сверну!
Глава 19
Савелий торопливо захлопнул за нами тяжелую дубовую дверь и закрыл её на задвижку. В избе было чисто, но бедно и не очень уютно – не чувствовалось здесь женской руки. Побеленная печь, широкая лавка вдоль стены, покрытая домотканой дорожкой, и большой стол из массивных струганных досок.
Вообще вся небогатая мебель в избе была такой же массивной и тяжеловесной, как и сам старик Савелий, словно вырубленной на века. В углу, несмотря на советский строй, теплилась лампада перед потемневшей иконой. Пахло сушеными травами, печным дымом и запахом одиночества и старости.
— Проходите, садитесь за стол, гости дорогие... — засуетился старик, бросаясь к печи. — Извините, ваше благородие, что не по-барски встречаю, время такое... – Виновато развёл он руками. – Но не побрезгуйте – заметно же, что давненько крошки во рту не было.
Вскоре на столе появились краюха ржаного хлеба, миска с вареной картошкой, присыпанной укропом, квашеная капуста, добрый кусок соленого сала и большой глиняный кувшин с молоком.
— Кушайте, Максим Карлович... И товарищ ваш, тоже… Видно, что досталось вам по пути сюда… — Старик неутешительно покачал головой – рожи у нас с Вебером действительно были нетоварными.
— Всякое было, Савелий, - ответил немец, приступая к угощению, выставленному стариком.
Я тоже не стал тянуть - желудок предательски урчал, срочно требуя пищи. Хлеб был грубым и слегка зачерствевшим, а вот картошечка с укропом – выше всяких похвал. Сало вообще таяло во рту – Савелий «нарубил» его тонкими прозрачными ломтиками.
Когда первый голод был утолен, Савелий налил нам молока и, опершись локтями на стол, с нежностью посмотрел на Вебера.
— Помнишь, Максим Карлович, как вы с батюшкой лошадей в шешнадцатом годе объезжали? — тихо спросил старик.
— Еще бы такое забыть! – воскликнул Вебер. — Жеребец там был, Гром, норовистый, всех кусал.
— А вы его усмирили…
Вебер замер с кружкой в руке. В его глазах, холодных и стальных, на мгновение мелькнула какая-то тень.
— Помню, Савелий, — тихо произнес он. — Помню запах цветущих яблонь... Помню маму на крыльце в белом платье... И её очаровательную улыбку...
Старик тяжело вздохнул.
— Как они сейчас, ваше благородие? Батюшка с матушкой-то? Живы-здоровы ли?
— Живы, Савелий. В Мюнхене сейчас…
— А как же вы здесь, Максим Карлович?
— А я поклялся, что вернусь, — глухо ответил Вебер. - И никакие красные комиссары меня больше не остановят!
Старик вытер слезу грязным рукавом рубахи. Потом он с тревогой и непониманием посмотрел на Вебера, потом на меня.
— Да что ж вы-то здесь делаете, ваше благородие? — произнёс старик. — В этой форме? В этом красном аду? Если попадётесь сейчас комиссарам…
— Успокойся, Савелий, скоро красным придет конец, — уверенно произнес Макс фон Вебер. — Форма - это так – маскировка, на самом деле я - офицер военной разведки Третьего Рейха. Через несколько недель Москва падет, а комиссаров уже мы будем вешать на столбах вдоль каждой дороги. А я... Я здесь не просто так - я возвращаюсь на землю своих предков!
Вебер обвел взглядом убогую избу Савелия, его губы искривила презрительная усмешка.
— Те, кто отнял у нас всё — имения, земли, заводы — они думали, что победили навсегда. И те, кто был за это в ответе, будут молить о смерти...
Савелий, нервно теребя густую бороду, произнёс:
— Максим Карлович, а что делать-то дальше собираетесь? Неужто прямо в город пойдете? Там же красными всё кишмя кишит – фронт уже близко.
— Мне ли не знать, что он уже близко, - Вебер усмехнулся, отставляя пустую кружку. В его глазах снова зажегся тот самый фанатичный, холодный огонь. — Я прибыл сюда именно для того, чтобы приблизить их конец, Савелий. И я его приближу. — Утром я уйду в город. Один. А за моим... помощником, — он кивнул в мою сторону, — нужно будет приглядеть. Пусть посидит у тебя – сил наберётся, а то его побитая рожа слишком много внимания к себе привлекает. У меня физиономия тоже, конечно не фонтан, но поприличнее выглядит.