Раны — жгучие, пульсирующие, ноющие. Да всё тело было одной сплошной раной. Я заскрипел зубами, стараясь не закричать. Пусть враги и ушли, но они еще вернутся. А боль не отпускала. Наоборот, она нарастала, становилась по-настоящему невыносимой.
«Держись, боец! — продолжал я скрипеть зубами. — Держись, тля! Не зря...»
И вдруг — опять темнота. Видимо сил у меня совсем не осталось. Последнее, о чём я подумал, только бы не опять в эту тихую светящуюся белую пустоту, пусть и дарящую покой, но погружающую в забвение, постепенно отнимающее память. Сколько я пробыл в этой темноте — не знаю. Может, минуту, а, может, несколько часов или дней.
А вот выдернул меня оттуда холод – поток ледяной воды обрушился на меня сверху, окатив с головы до пят. Я дёрнулся, как ошпаренный, и тут же застонал — всё тело ломало, словно меня пропустили через гигантскую камнедробилку.
— Ох, ты ж, Господи! Ох, ты ж, батюшки! — причитая, заголосил кто-то рядом скрипучим дребезжащим голоском, и я с трудом разлепил глаза.
Надо мной склонилось человеческое лицо — старое, морщинистое, с редкой седой бородёнкой, растрёпанной и мокрой от воды. Глаза у старика были круглые от ужаса, да и с лица старичок сбледнул. Как бы его удар сейчас не хватил.
— Покойник ожил! – когда я распахнул глаза, завопил он, плюхаясь на задницу прямо на мокрые половицы и начиная истово креститься. — Ох, святы-святы! Упаси Святая Богородица грешного раба твоего!
Я резко поднялся и сел. Перед глазами всё закружилось, в висках застучало, но я справился. И первое, что я сделал — это схватил старика за бороду и зажал ему рот ладонью.
— Тихо ты, дед! — прошипел я, наклонившись к старику. — Не ори, башка и без тебя трещит!
Старик выпучил глаза еще больше, но послушно заткнулся. Только креститься не перестал, продолжая судорожно молотить рукой по воздуху, словно отмахиваясь от невидимых мух. Я отпустил его бороду, убрал ладонь ото рта и огляделся. Куда же это я попал?
По всей видимости, это была баня. Маленькая, тёмная и убогая, с низеньким потолком, до которого я мог дотянуться рукой, не вставая с полка. Стены — из потемневших, закопчённых брёвен, пахнущих старым дымом и прелой берёзой. Полки — узкие, кособокие.
Ушат в углу, деревянный ковш на печке, веники на стене — сухие, прошлогодние, пыльные. Печь давно не топлена, а от банного духа остался только запах сырости и гнили. Свет в бане, пробивающийся сквозь маленькое, затянутое грязью оконце – серый и тусклый, как в пасмурный осенний день.
Старик всё так же сидел на полу, поджав под себя одну ногу — вторую он держал странно вытянутой и скрюченной. Похоже на старую травму или ранение. Одежда — чистая, но весьма залатанная рубаха на выпуск, поверх которой была накинута облезлая меховая безрукавка, темные портки и старые стоптанные сапоги со сморщенными голенищами. Волосы седые, редкие, сквозь которые просвечивала розовая лысина. Лицо — обветренное, кирпично-красного цвета, нос картофелиной с синими прожилками.
— Ты кто такой? — спросил я.
Старик раскрыл было рот, но я прижал указательный палец к своим губам:
— Только тихо, старый! Кто ты? – повторил я свой вопрос. – И где я?
Он сглотнул, кивнул, и я убрал руку.
— Я-то хто? – переспросил старик, мелко тряся головой. - Я-то, соколик, дед Трофим, — зашептал он, оглядываясь на дверь, словно боясь, что кто-то его услышит. — А ты... ты это, сынок, в бане. У меня в бане. Я тебя... – старик отчего-то замялся. — Я, ить, тебя здесь обмывал, - наконец произнёс он. - Мёртвого…
— Мёртвого? — Я нахмурился. — Как мёртвого? Я же живой… кажись…
Старик бодро перекрестился ещё раз, и меня, заодно, тоже осенил крестным знамением.
— Когда тебя ерманцы притащили, ты мертвее мёртвого был. Уж мне-то в своё время повоевать пришлось. И с ерманцем в Империлистическую, и потом – в Гражданскую… где ногу-то мою тю-тю… Точно не жилец ты был - у меня глаз-алмаз. Да и остыл уже мальца… Приказали, ироды, обмыть тебя, соколик, и могилу вырыть. Вот я тебя, значит, в баню-то и принёс, обмыть-одеть... Шоб на тот свет хотя бы в чистом исподнем ушёл… А ты... ты чего-то воскреснуть вдруг решил... – Нервно всплеснул руками старый, как будто я его в этом обвинял.
— Подожди, дед Трофим, какие ерманцы? – уточнил я у старика. — И вообще, год какой на дворе? Месяц?
— Так знамо какой – средина июля сорок первого, - произнёс старик. – Фриц, почитай, ужо почти месяц нашу землю топчет!
Я пораженно замер. Сорок первый? Июль? Это как же меня сюда занесло? Или… Я поднял руки к лицу и с изумлением уставился на них - руки были не мои. Эти, «новые», куда уже моих широких «лопат» и явно моложе. Пальцы длиннее, кожа светлая, почти белая, но местами покрыта тёмными пятнами — въелась какая-то гарь.