— Молодец! — произнёс стоявший на пороге гауптманн, момент появления которого я и не заметил. На этот раз он одет в новенькую форму старшего лейтенанта ГБ[1]. Немец прошел внутрь, размеренно хлопая в ладоши. — Браво, Коля, ты с честью прошёл эту проверку! И теперь я знаю, что тебе можно доверять. Все свободны! – громко объявил он.
Чекисты — а вернее, переодетые пособники Вебера — молча развернулись и вышли из сеновала, даже не взглянув на нас. Дверь за диверсантами закрылась с тяжёлым скрипом.
— Спасибо, Савелий, что не отказал, - произнёс немец, поблагодарив старика за устроенное представление. – А сейчас оставь нас, пожалуйста.
Дед вышел, и мы остались с гауптманном наедине.
— Садись, Коля, — Вебер указал на пук соломы у стены. — Отдышись. Я понимаю, как тебе сейчас… непросто…
— Да я чуть в штаны не наложил! – зло отозвался я, медленно оседая на солому. Мне даже изображать ничего не приходилось - руки всё ещё ходили ходуном. Вышло так, что я сыграл свою роль идеально, и Вебер мне поверил.
— Да нет, ты держался очень достойно – можешь мне поверить. Я такого насмотрелся… И пойми – это было необходимо.
— А это были твои люди? — хрипло спросил я.
Вебер усмехнулся и сел рядом, скрестив ноги.
— Не совсем мои… — признался он. — Вернее, часть из них. Тех, кто тебя допрашивал, я отбирал и готовил лично. Их забросили и внедрили еще до войны. А вот остальная часть – это уже их люди, завербованные уже на месте. Это те, кто тоже ненавидит комиссаров и их социалистический строй, и пойдет с нами до конца. Теперь я уверен и в тебе.
— Зато я уже в себе совсем не уверен… Есть закурить, Максим Карлович? Мне бы успокоиться немного…
— Максим Константинович, — поправил меня Вебер. — Идём, — коротко бросил он, поднимаясь и направляясь к выходу. — Курить на сеновале – плохая примета, — пошутил он, но мне было совсем не до шуток.
Мы вышли из сеновала. Солнце уже клонилось к закату, а деревня казалась тихой и безлюдной. Вебер достал из нагрудного кармана пачку «Казбека». Я взял папиросу и протянутую немцем зажигалку, после чего нервно прикурил. После пары глубоких затяжек я с облегчением выпустил в воздух струю дыма и произнёс:
— А хорошо живут товарищи из НКВД – пачка-то «Казбека» три целковых стоит! Это в десять раз против «Прибоя» или «Труда».
Память Коли услужливо мне подсказала, что «Казбек» перед самой войной стоил три рубля пятнадцать копеек, а папиросы третьего сорта, которые в основном и курили обычные граждане страны Советов – около тридцати копеек.
— Звание обязывает, - пояснил Вебер. – Не может майор, если сравнивать чекистов и армию, курить всякое говно. Если проявишь себя, Николай, - Вебер усмехнулся и тоже закурил, - такие папиросы станут для тебя обычной нормой. Семья Вебер всегда ценила верных нам людей. Возьми того же Савелия, который большую часть жизни служил у нас – ведь не случись революции в России, и всего остального, уверяю тебя, у него была бы весьма и весьма зажиточная старость. Батюшка обеспечил бы ему полный пансион… Да он и обеспечит, когда мы вернёмся на свои родные земли.
«Ага, помечтай, урод, - пронеслось у меня в голове, - мы всех вас, тварей, обеспечим земелькой, размером два на полтора».
— Покури пока, отдохни, - произнёс Барон, - мы с тобой сегодня переночуем здесь. В баньке попаримся, выпьем немного. Но это будет нашим последним отдыхом до взятия города немецкими войсками. Сейчас я отпущу остальных – на сегодня они мне больше не понадобятся.
Он ушел к группе диверсантов, которые облюбовали местечко под большим навесом во дворе, и что-то им сказал. Буквально минут через пять псевдо-чекисты «растворились», словно их никогда и не было.
А вот баньку Савелий истопил знатно: пар стоял густой, пахло запаренным берёзовым веником и квасом, который старикан щедро плеснул на каменку. Я зашёл в парную первым, сбросил с себя грязную и заскорузлую одежку, рухнул на горячую липовую полку. Жар ударил в лицо, обжигая лёгкие, но это был приятный и целебный жар.
Вскоре ко мне присоединился Савелий - он тут же принялся ловко орудовать веником, нагоняя горячий пар с камней. А я все так и лежал неподвижно, чувствуя, как улетучивается усталость, как расслабляются мышцы и как уходит напряжение последних дней.
— Тяжело тебе будет, паря… — тихо произнёс Савелий, не прекращая махать веником. — И это я не про пар… Молись Господу нашему, и он тебя не оставит.
Я молча кивнул, ничего не говоря. Этот старик, переживший войну и революцию, знал, о чём говорит. Но он больше не лез мне в душу и не допытывался, вот за это я был ему благодарен. Ведь у него тоже была своя правда, и в чем-то я ему даже сочувствовал. Ведь тогда – в семнадцатом – разом рухнул весь привычный ему мир.