Солнце тем временем окончательно скрылось за верхушками сосен. Летний вечер принёс с собой не только долгожданную прохладу, но и полчища голодных кровососов.
— Чёртовы твари... — выругался Вебер, хлопая себя по шее и размазывая насосавшееся насекомое в кровавую кляксу. — Савелий! Давай уже перебираться в дом.
На моей лавке, где я провёл предыдущую ночь, лежал свёрток.
— Тебе, — сухо бросил Вебер, кивнув на него. — Старую одежду Савелий сжег в топке.
Я развернул - внутри оказалось новенькое, хрустящее и еще пахнущее магазинным ситцем исподнее — кальсоны и нижняя рубашка. Я сбросил простыню и облачился в чистое. Но это было еще не всё – в свертке оказалась еще и новенькая форма сержанта госбезопасности, поясной ремень, портупея и кобура с «ТТ». А еще фуражка с васильковым верхом и краповым околышем.
— Вот теперь, Коля, и посмотрим, сгодишься ли ты на что-нибудь серьёзное, - произнёс напоследок гауптманн, удаляясь в горницу старика.
[1] Специальное звание старший лейтенант государственной безопасности (2 прямоугольника [т. н. «шпалы»] в петлицах образца 1937 -1943 годов) в данный период условно соответствовало воинскому званию майора РККА.
[2] Генерал-фельдмаршал Вальтер фон Браухич (нем. Walther von Brauchitsch) — это одна из ключевых фигур немецкого генералитета начала Второй мировой войны. В 1941 году он занимал важнейший пост Главнокомандующего Сухопутными войсками Вермахта (OKH).
Глава 21
Утро выдалось серым и прохладным. Туман, густой и тягучий, как кисель, висел над деревней, цепляясь за крыши изб и за верхушки деревьев. От земли тянуло прелой листвой и болотной сыростью — похоже, ночью прошёл короткий, но сильный ливень. Только я сегодня спал как убитый и ничего не слышал.
Проснулся я раньше всех. И вот что странно: голова почти не гудела, лишь во рту першило от недостатка влаги. Похоже, молодой Колин организм легко перенёс вчерашние непомерные возлияния. Лишь там, где вчера основательно приложился сапог псевдо-чекиста, оставив основательный кровоподтёк на рёбрах, ныло и тянуло.
Я осторожно поднялся с лавки, стараясь не скрипеть досками, и добрался до жестяного ведра в углу избы, наполненного водой. В нем плавал ковшик, за ручку которого я и ухватился. Пил долго, жадно, чувствуя, как наполняет мой иссушенный винными спиртами организм животворящая влага.
Вода окончательно прогнала остатки сна и вчерашнего самогона. Я умылся в рукомойнике и вытерся грубым домотканым полотенцем. В горнице, за перегородкой, тихо посапывал Вебер. В красном углу, перед потемневшей иконой, мигала лампада, отбрасывая на лики святых дрожащие золотистые блики.
Савелия в избе не было — старик, невзирая на вчерашние возлияния, уже поднялся и хозяйничал где-то во дворе. Я же первым делом облачился в новую форму. Ткань была добротной, плотной и ещё не разу не надёванной.
Два кубаря в петлицах - сержант ГБ, а на рукаве вышитая эмблема: щит, а на нём меч, серп и молот. Вскоре проснулся Вебер, и мы сели завтракать. Завтрак был скромным, но сытным: чёрный хлеб, миска густой овсянки и кружка парного молока.
После завтрака Вебер поднялся и вышел из-за стола:
— Пора.
Дорога в Рославль заняла около двух часов. Мы шли по заросшей травой грунтовке, петлявшей между перелесками и полями. Вебер шагал широко и уверенно, похоже, уже чувствовал себя здесь полным хозяином. Я держался чуть позади, стараясь лишний раз не мозолить немцу глаза.
Вскоре мы выскочили на дорогу, где движение было более интенсивным. Погода к полудню разгулялась: солнце пекло нещадно, а пыль от редких машин — полуторок, легковушек, телег, а иногда и грузовиков с бойцами — висела в воздухе белёсой взвесью. Чем ближе мы подходили к городу, тем оживлённее становилась дорога.
Беженцев стало в разы больше — на телегах, машинах, с узлами, с плачущими детьми. Кто-то шёл пешком, кто-то толкал перед собой велосипед, нагруженный до отказа всевозможным скарбом. Бабы в чёрных платках, старики с клюками, реже — молодые парни, которые, завидев нас, норовили раствориться - нырнуть в придорожную канаву или свернуть в лес.
До самого города мы не дошли – свернули на какую-то разрушенную бомбёжками промзону. Я тоже прекрасно понимал, что напрямую в Рославль сейчас сунуться — это значит нарваться на заградительные посты, патрули особых отделов и НКВД, которые в первые месяцы войны работали, не покладая рук.