— Тихо, отец, не мороси! – прикрикнул я на старика, услышав, что кто-то приближается к бане. В мутное окошко ничего видно не было. – Вдруг фрицы идут проверить?
Так и вышло – едва я растянулся и замер на полке, размазав кровавые сгустки по телу, дверь бани распахнулась, и раздавшийся недовольный голос бросил по-немецки:
— Wie lange brauchst du noch, du alter Sack? (Как долго еще будешь возиться, старый пердун?)
[1]«Heldengrab» (могила героя) - в немецкой военной традиции это особое, официально признанное почетное захоронение воина, павшего в бою.
Глава 3
Старик, пока немец замешкался в дверях, схватил дрожащими руками с пола кучу одежды, которую не так давно стащил с мертвеца – драную гимнастёрку, чёрную от запёкшейся крови, портки, исподнее – в общем всё, кроме сапог. Затем он метнулся ко мне, и я ахнуть не успел, как он закрыл мою грудь и голову мокрой и тяжёлой тканью.
Дырявая гимнастёрка, пахнущая кислым потом, пороховой гарью и свежей кровью, шлёпнулась мне на лицо, практически перекрыв весь обзор.
— Лежи, сынок, не шевелись! — прошипел дед, тряся портками у моих ног, словно только что их стянул.
Потом он обернулся к двери — и притворно замер, будто обомлел, уставившись на фрица, замершего на пороге, испуганным взглядом. Переигрывает, старый черт, показалось мне. Как бы немец его не раскусил. И я осторожно посмотрел на вражину через прореху в гимнастерке, оставленную крупным осколком.
Фриц на пороге оказался молодым унтер-офицером с красным от жары, а, может быть, и от злости, лицом – вона как губы сжаты. Он заглянул в баню, окинул скользящим взглядом деда с тряпками в руках, а потом перевёл взгляд на меня – голого мертвеца на полке, прикрытого только мокрой окровавленной гимнастёркой, и презрительно сморщился.
Ну, да, могу его понять – вид у меня был весьма неприглядный, старикан, похоже, все правильно рассчитал, старясь вызвать у фрица чувство брезгливости. Теперь он точно ко мне не полезет - зрелище, надо сказать, не для слабонервных. Но на всякий случай я лежал неподвижно, стараясь даже дышать как можно реже. И дыхание задерживал, когда он бросил на меня взгляд.
Немец что-то тихо пробурчал себе под нос, а потом зло и раздражённо рявкнул:
— Warumso lange?! (Почему так долго?!)
Дед Трофим испуганно вздрогнул всем телом, словно его ударили. Затем выпрямился, как будто по стойке «смирно», насколько позволяла его хромая нога, и зачастил:
— Нихт ферштейн, герр официр! Нихт ферштейн!
Видимо, немецкое «нихт ферштейн» старик помнил ещё с Первой мировой, когда воевал против таких же вот «герр официр». Унтер нахмурился ещё сильнее. Он явно не ожидал, что старик знает хоть слово по-немецки. Но времени на разборки у него не было.
— Schnell! Schnell! — рявкнул он, ткнув пальцем в деда. Потом, видимо, сообразив, что тот может не понять, добавил на ломаном русском: — Бистро! Бистро!
Дед понимающе затряс головой:
— Я-я, герр официр! Шнель – это мы ферштейн! Сделаем всё быстро и в лучшем виде!
Он говорил сбивчиво и заискивающе, растянув губы в резиновой улыбке и преданно смотря фрицу в глаза. Немец ещё раз окинул взглядом баню: деда, меня, окровавленные тряпки.
После фриц раздражённо сплюнул на пол, бросив через плечо что-то вроде «Russisches Schwein», развернулся и вышел.
Дверь за ним закрылась, оставив небольшую щель. Дед Трофим стоял неподвижно, зажав в подрагивающих руках портки, и смотрел в щель между дверью и косяком — туда, куда ушёл немец. Дед смотрел долго, пока шаги унтера не стихли совсем, и фриц не исчез из его поля зрения. Потом старик медленно и осел на лавку, сгорбившись и поджав свою хромую ногу. Я осторожно отодвинул край гимнастёрки от лица — дышать стало абсолютно нечем, да и осмотреться хотелось. Дед Трофим сидел на нижней лавке, обхватив голову руками, и тихо что-то бормотал, но слова разобрать было невозможно.