По сравнению с Соуэто в фавелах Рио-де-Жанейро, куда бразильские полицейские боятся даже заглядывать — законность и порядок, как в женском монастыре. Жить там очень страшно, законов нет совсем, и отца как-то зарезали в пьяной драке. Уски закончил школу, получил образование и ушел служить в армию, где погиб от случайного взрыва. Кгала пошел по совершенно другой стезе, начал торговать наркотиками, и его застрелили полицейские. Мы остались с мамой одни. От всех этих смертей у нее стало не совсем хорошо с головой. Она все рассказывала мне про родину своего любимого, первого мужчины по имени Пьотер, про Россию. Она говорила, что это единственное место на земле, где нет черных. Там живут белые добрые великаны, такие, как Пьотер, и что зимой там так холодно, что реки и моря замерзают, как вода в морозилке. Она говорила, что с самого начала хотела уехать с Пьотером туда, но он не мог взять ее с собой. У него, как у тебя, была жена и сын там, в далекой России. Но мама всю жизнь мечтала о России и говорила мне, чтобы я, когда она умрет, обязательно постаралась уехать туда. Мама была еще нестарая, в мир иной не собиралась, и я совершенно не думала про Россию. Но год назад к нам в дом ворвались пьяные бандиты и изнасиловали нас с мамой. Их было человек десять. У меня пошла кровь, и меня быстро отпустили, заперли в кладовке. Над мамой глумились всю ночь, и через два дня в больнице она умерла. Дома были деньги, почти две тысячи рандов (двести долларов), еще я продала нашу хибару и собрала целую тысячу долларов. Я отдала их, чтобы мне сделали приглашение от одной черной женщины по имени Виктория, которая давно вышла замуж за русского и живет в Москве, зарабатывает тем, что «крышует» девочек из Африки. Визу я получила, билет мне оплатила Виктория. Я прилетела вчера вечером, сегодня мой первый рабочий день. Я буду целый год работать на нее, но потом я свободна. Могу уехать домой, в ЮАР, но я хочу остаться здесь.
Джой замолчала, потом заглянула мне в глаза:
— Ты не хочешь, чтобы я осталась здесь, с тобой?
Я даже слегка вздрогнул от неожиданности.
— В каком смысле? — переспросил я. — Как ты себе это представляешь?
— Не знаю, — пожала плечами она. — Просто… Ты такой большой, красивый, сильный. Наверное, Пьотер был похож на тебя. Ты первый мой мужчина, с которым я была не по принуждению, и не за деньги… То есть, с тобой я тоже за деньги, но — не совсем. Вернее, совсем даже не за деньги. Ты мне так нравишься… Мне так хорошо с тобой, мне никогда ни с кем не было так хорошо. Я понимаю, у тебя жена, она белая и наверняка очень красивая. Сын… Я тоже могла бы родить тебе сына, у него была бы очень светлая кожа, как у моего брата Уски. Он был очень красивый, и наш сын тоже был бы очень, очень красивый. Ты мог бы снять мне какое-нибудь жилье, и мы бы встречались раз или два в неделю, как ты сможешь. Или, может быть, тебе нужна прислуга? Наверняка у тебя большой дом, я могла бы жить где-нибудь в дальнем углу, делать всю работу по дому, и твоя жена, белая госпожа ни о чем не догадывалась бы. Мы с сыном очень сильно любили бы тебя, и ты никогда не захотел бы нас прогнать.
Она говорила все это, и ее сияющие глаза были устремлены куда-то вдаль из этой темной комнаты с круглой кроватью под балдахином. Но вот взгляд ее потух, словно кончился в ее мозгу прекрасный, волшебный фильм.
— Конечно, это только мечта, — вздохнув, сказала она. — Сказка, как говорила мама. Извини.
И она тихо заплакала. Я притянул к себе ее коротко стриженую мелко-курчавую голову, поцеловал ее странно пахнущую дымом макушку и тоже заплакал. Я плакал о том, что рядом со мной сейчас не та, кого люблю я, а совершенно неведомая мне еще три часа назад чужая, черная женщина, которой по какой-то саркастической усмешке судьбы за полтора часа знакомства мне удалось внушить такое чувство, что вот уже она совершенно искренне любит меня, готова рожать от меня детей и вообще идти за мной на край света без раздумий, сомнений и качаний. А мне это ее большое, честное, светлое чувство — до лампочки, потому, что: «…открыт Париж, но мне туда не надо».