Домой мы возвращаемся под тихий свист ветра, я всю дорогу пыталась вернуть Тобио его толстовку, но он так и не забрал её. Только проворчал что-то несуразное и на этом я бросила все попытки вернуть вещь хозяину. Не хочет не надо.
Коротко целуемся около калитки и на этом расходимся. Несколько долгих секунд смотрю вслед парню и достаю чип от ограды. В ещё не закрытом гараже стоит машина отца и это все расставляет на свои места. Восемь вечера, суббота. Меня никто не ждал сегодня, ведь обычно по субботам я ночую у Юми. По привычке пытаюсь запихнуть ключ в замочную скважину, но быстро осознаю глупость своего поступка. Тихонько разуваюсь и тенью проскальзываю на второй этаж. Вся семья ужинает на кухне и даже если они заметили моё возвращение, не стали акцентировать на этом внимание. Все как обычно, видимо Нацухи не спешит обрадовать отца моим возвращением в плавание, а жаль. Кажется, мне предстоит ещё один неприятный разговор.
Наверное я преувеличиваю, на самом деле разговор будет весьма коротким. Отец получит от меня то, что хотел и может перестанет видеть во мне источник всех бед. Прячу толстовку Тобио в комод и прихватив список спортивного питания, которое я должна была купить ещё неделю назад, спускаю на первый этаж. Отец сидит на стуле и читает какую-то книгу, мама убирает еду в холодильник, а Нацухи похоже свинтил к себе.
— Нужно купить ко вторнику. — кидаю на стол перед отцом сложенный вчетверо листок и жду реакции. Он откладывает книгу в сторону и переводит взгляд на меня. На мне обычная синяя футболка и спортивные штаны, если не посмотришь на спину и не узнаешь, что это форменная футболка плавательного клуба.
— Что это? — сказано для проформы, потому что отец уже начал читать не такой уж и большой список. — Зачем тебе это?
— Мне предложили место в Шираторизаве. Я согласилась. — пожимаю плечами и, развернувшись на сто восемьдесят градусов, молча ухожу обратно. Уже в спину доносится разочарованное шипение отца:
—Лучше бы в Токитсу к Имай пошла.
И что-то от этой фразы щёлкает внутри. Разбивается на тысячи осколков и приходит в непригодность. Становится всего-лишь поломанной грудой металла. Ненавижу его. Как же я его ненавижу. Мать громко хлопает дверцей холодильника. Слишком громко. Этот звенящий звук заставляет на секунду замереть; в ушах нарастает шум, кровь стучит где-то в среднем ухе и от этого не плохо закладывает уши. Сглатываю вязкую слюну, чтобы хоть как-то избавиться от этого чертового ощущения сюрреалистичности. Мерзкое чувство дежавю хватает за горло и заставляет хватать ртом воздух. Задыхаться в той агонии, что творится у меня внутри. Шаблонная фраза из года в год. «Хорошо. Но могло быть намного лучше». Обида душит, жалит стрекательными клетками подобно медузе. Секундная задержка, а внутри будто тайфун прошёлся. Снес все, что только можно было, оставив после себя лишь боль.
Чудом не бегу сломя голову наверх. Использую последние крупицы гордости и самообладания, что у меня вообще остались. Главное уйти спокойно, показать, что он не вывел и не зацепил. Снаружи может быть что угодно, но внутри все переворачивается. Пальцы дрожат, а глаза щиплет. Неприятный ком в горле не даёт дышать нормально, давит на дыхательные пути, заставляет почти задыхаться. В этом весь мой отец. Режет без ножа, вскрывает старые раны с ювелирной точностью.
Как только за моей спиной захлопывается дверь становится даже легче. Первые десять минут хочется собрать вещи и сбежать к Юми. Лишь бы не находится с отцом в одном доме. Хочется сбежать, потому что обида вперемешку с яростью плавят внутренность, как соляная кислота. Но я с завидным упорством заставляю себя остаться на месте. И это можно назвать рекордом, впервые я смогла не подорваться и остаться дома. Да только толку от этого? Какой в этом смысл, если я сижу на полу и тихо вою побитой собакой? Где-то глубоко в душе я верила, что отец станет хоть чуточку добрее ко мне. Но я в очередной раз его переоценила. Даже если я возьму всё олимпийское золото, он все равно останется этим недоволен.
В какой-то момент становится невыносимо сидеть и жалеть себя. Разбираю сумку, мою шейкер в ванне на втором этаже, прополаскиваю купальник и вешаю его на сушилку. Вновь собираю сумку на завтра и сажусь делать уроки на понедельник. Это ведь всяко лучше, чем заниматься самокопанием.
С самого утра я была злая и подавленная. Думала, что после пробежки станет лучше, но по факту состояние только ухудшилось. Ко всему прочему появилась ещё и раздражённость. Мама, заметив, как я громко стукаю шкафчиками на кухне, предпочла лишний раз не нервировать меня и тактично удалилась. В возомнившего себя бессмертным Нацухи едва не полетел кухонный нож. Присутствие отца я старалась игнорировать. Но он, видимо, имел совсем другие планы.
— У тебя сегодня соревнования?
— Эстафета. — выходит глухо и зло. Совсем не так, как мне бы хотелось ему ответить.
— Не подведи свою команду в этот раз. — я бы сказала, что он так пытается меня поддержать, но это совсем не так. Это чистой воды осуждение и презрение. Он все ещё помнит, что я не привезла ему золотую медаль за эстафету. Это весьма несправедливо, отдавать приоритет одному из детей. Но в этом всем мои родители. Мой отец.
В этом году мой брат не смог выйти на национальные. Выступал так отвратительно, что даже его тренер выпал в осадок. Что на это сказал отец? Ничего плохого он не сказал, в этом вся суть. Нацухи ожидал получить пощёчину, когда отец грозной тучкой влетел на кухню, но он только приобнял его за плечи и сказал: «Не расстраивайся, в следующий раз все получится.». Когда я привезла серебро и не поплыла эстафету, мне устроили настоящий разнос. И плевать он хотел на те три золотые медали, что шли в комплекте к серебру. Просто я не любимчик.
— Если ты пытаешься меня так поддержать, то скажу сразу — выходит откровенно хреново.
— Что прости? — отец хмурится, это слышно по голосу. Наверняка сжимает пальцы в кулак и смотрит с осуждением. Конечно, обычно я молча терплю все его нападки. Но сегодня… Нашла коса на камень.
— На национальных я не плыла эстафету из-за травмы. — медленно и с расстановкой, как маленькому ребёнку. — Твоя фраза по содержанию и звучанию — это осуждение. Я конечно понимаю, я не Нацухи, чтобы размениваться на поддержку и заботу. Я собственно и не требую этого, но если не поддерживаешь, то хотя бы не осуждай.
Какая разница, поддерживают они меня или нет. Могут осуждать и презирать, да только смысла в этом нет. Я, как истинный спортсмен, оставляю все переживания, чувства и эмоции за пределами арены. Я — чудовище, которое они сами же воспитали.
— Тебя никто не осуждает. — отец ставит кружку на блюдце через-чур громко. Неужели зацепило?
— Разве? — усмехаюсь, но как-то печально. Не хочу поворачиваться к нему лицом. Голос наверняка дрогнет. Я могу сколько угодно держать эмоции за непроницаемой маской, но голос контролировать пока что не получается. — Тогда скажи мне, почему Нацухи ты жалеешь, если он проигрывает, хвалишь за победы, даже за крохотные? Чем я хуже него?
— Вы абсолютно равны. — а голос у него все-таки дрогнул. Не смог соврать. Интересно кому? Себе или мне?
— Не стоит. — всё-таки поворачиваюсь к нему лицом. Не знаю, что он увидел в моих глазах, но это его не слабо напугало. — Мы оба знаем, что это не так.
— И в чем по твоему ваше главное отличие? — сейчас он говорит не о равенстве или неравенстве внимания и прочей мелочи. Он говорит о том, какие последствия имеет его неравное отношения к нам двоим. И как ни странно, но на этот вопрос я могу дать ответ сходу. Даже не задумываюсь, ведь это и не требуется.