Кагеяма молчит, но потому, как напряглось его тело ясно одно — он злится. Это забавляет. Злость ощущается на уровне инстинктов. Она почти осязаема, только руку протяни и поймаешь её за хвост, как какую-то зверушку.
— Ты злишься?
— Нет.
Горло странно щекочет и наружу вырывается короткий смешок. Поднимаюсь с его колен и сажусь на них так, чтобы наши глаза были на одном уровне.
— Злишься. — шепчу, подобно какое-то сирене. Тихо так, что самой хочется слушать свой голос. Пропускаю между пальцев смоляные пряди, пальцем веду от уха до ключицы, задеваю ворот футболки и вновь прочерчиваю обратный маршрут уже коротким ноготком. — Ревнуешь? Разумеется. Я бы тоже ревновала, будь у тебя подруга детства.
Говорю и веду себя, как самая настоящая стерва. Но мне плевать на это. Ведь передо мной сидит Тобио, который уже видел одну из самых уродливых сторон моей личности. Не так страшно, если увидит чуть больше. Ему все-таки пора привыкать к тому, что я чудовище.
Брюнет тихо рычит, прямо как дикий зверь, и опрокидывает меня на жесткий матрас. Голые инстинкты и эмоции — самое лучшее доказательство чувств Тобио. Тобио такой всегда — холодный и молчаливый, но стоит задеть в нем что-то такое «эдакое» и он загорается изнутри. И это зрелище, пожалуй, можно назвать восхитительным.»
Смотрю на свою ладонь и немного зависаю. Пальцы неестественно длинные и худые, суставы кажутся слишком огромными и лишним. Будто это и не мои родные вовсе. Кожа сухая из-за того, что почти четверть своего времени я нахожусь в хлорке. И никакие чудо крема не спасают от этого. И кто-то вроде Юми точно бы вопил о том, как это ужасно: сухая кожа. Но мне, немного, все равно, сухая она или какая-то там ещё. Если это очередная плата за олимпийское золото, то я готова хоть всю свою кожу отдать.
Я уже, к слову, давно поняла, что за олимпийское золото и место в сборной я готова отдать практически все. И когда кто-то пытается мне сказать мол, цель, это, конечно, хорошо, но нужно при этом оставаться Человеком, хочется просто взять и вывернуть все нутро наизнанку и показать, что уже поздно. Нет во мне ничего хорошего, только прогнившая до основания душа и цель, которая как наркотик, отравляет и приносит дикий кайф. Спорт — это и правда наркотик, единожды победил, добился чего-то сам и смог что-то доказать и всё, можешь составлять завещание и вспоминать всех своих родственников, потому что с этой иглы ты больше не слезешь. Будешь хотеть большего, пахать как проклятый ради новой «дозы» признания. Это раздражает. Медленно и мучительно разъедает нутро, делает тебя алчным и эгоистичным засранцем, которого ничего не волнует, кроме победы и путей её достижения.
— Что-нибудь ещё? — вздрагиваю и перевожу взгляд на выросшего рядом официанта. Отрицательно мотаю головой, как бы намекая, что парнишка тут лишний. У меня нет никакого настроения находится в его обществе.
Проходит не так много времени, как в мое личное пространство вновь вторгаются посторонние личности. На этот раз это смутно знакомый парень. Не помню точно, где я его уже видела, но он мне совсем не нравится. Наглый, самоуверенный и надоедливый. Чем-то похож на Нацухи, только этот выглядит старше и волосы у него достаточно светлые.
— Почему такая девушка одна в подобном месте? — парень лыбится, как последний идиот, включает своё немалое обаяние, но все бестолку, если мне плеврит на него. Есть он тут или нет, никакой пользы от его общества нет.
— Как минимум тебя это не касается. — губы искажаются в странном оскале, хотя я совершенно не хотела этого делать. Просто где-то в голове что-то перемкнуло и сработал защитный инстинкт. Если враг — нужно обязательно показать клыки. — А как максимум свали за другой столик.
— Почему ты такая грубая?
— Уйди.
— Нэ? — карие глаза опасно сужаются, но настроение у незнакомца все ещё игривое. — Разве я тебе не нравлюсь?
— Нет.
И наверное он бы ещё что-нибудь сказал, если бы появившийся внезапно брюнет не дал ему смачный подзатыльник. Шатен взвыл, схватившись за повреждённую часть тела, и упал головой на стол.
— Больно, Ива-чан!
— А нечего к девушкам приставать, Ойкава. — грозный брюнет показал кулак так называемому «Ойкаве» и, дёрнув его за капюшон толстовки, вытащил его из-за стола. — Я это забираю. Прости за беспокойство.
— Нет проблем. — пожимаю плечами и продолжаю пить свой порядком остывший латте. Ненавижу кипяток.
Когда на дне кружки осталась только молочная пенка меня неожиданно осеняет. Брюнет назвал того шатена «Ойкава». Ойкава Тоору — так зовут сэмпая Тобио. И я ведь видела его до этого, странно, что сразу не вспомнила, внешность то у него запоминающаяся. Да и фамилия, тоже, не на столько распространённая. Если это не игры Судьбы, то я не знаю, чем можно объяснить такие встречи. И на самом деле становится интересно, а как бы Тобио отнёсся к тому, что мы с ним случайно, но столкнулись. Наверное, безумно ревновал и злился, обязательно хмурился и шептал ругательства, потому что с его немногословностью это почти достижение.
В голове что-то щёлкает, звенят работающие шестерёнки, и если бы это было возможно, над головой засияла бы лампочка. Потому что от идеи пришедшей в голову все тело дрожит от предвкушения. Я абсолютно точно рехнулась, раз решилась на что-то подобное.
Вдоль дороги попадаются редкие фонари. На улице уже достаточно стемнело для того, чтобы все «лишние» люди неожиданно резво попрятались в своих домах. Холодный ветер забирался под полы школьного пиджака и пускал табуны мерзких мурашек по всему телу. Идея была дурацкой; я слишком хорошо это понимаю. И бродить вдоль просёлочной дороги поздно вечером тоже не самая хорошая затея. Дурацкая, мягко говоря. Но я бы не была собой, если бы не попыталась воплотить глупое, сиюминутное желание в жизнь. Просто потому что мне так захотелось. Просто потому что быть отпетой сукой и эгоисткой гораздо проще, чем терпеливой, доброй и понимающей. И это не просто прихоть, это единственный способ выжить.
На относительно знаком перекрёстке мы сталкиваемся почти нос к носу. К тому времени я уже растеряла всю свою храбрость и желание и просто направлялась домой.
— Привет. — выжимаю из себя и даже не удивляюсь, когда ничего не получаю в ответ. Только холодную злобу в синих глазах. Ни один мускул на его лице не дрогнул, губы были сжаты в тонкую линию и только взгляд выдавал его чувства с головой.
Пару дней назад я бы сразу дала деру. Не рискнула подойти ещё ближе и встать напротив, так чтобы между нами было было с десяток сантиметров. Снизу вверх, глаза в глаза. От собственной слабости сейчас даже не воротит, только что-то неприятно колет внутри. Режет, как наждачкой по голой коже. Пальцы немеют, словно их заморозили в жидком азоте, а кончики покалывает от непонятного предвкушения и трепета. Как бы не пыталась от себя не убежишь, не спрячешься и не растворишься в холодном тумане. Особенно, если каждый в окружение считает своим долгом сказать тебе об этом.
Губы дёргаются, и даже не знаю, какую форму они приняли. Лицо я тоже не чувствую. Такое ощущение, будто я вся заморожена в азоте; закованы во льды изнутри, замерзаю в этом ледяном пламени своих страхов и чувств. Это немного пугает, но не смертельно. Просто немного непривычно и странно.
— Что ты делаешь? — шипит, едва размыкая губы, почти шарахается, когда моя ладонь ложится на его грудь, поднимается выше, почти ласково проводит от края расстегнутой кофты до уха и в конечном итоге ложится на затылок. Пальцы почти любя перебирают темные пряди.
— То что хочу, а не то что должна. — туманно и размыто, никакой конкретики, только то, что будет понятно лишь мне. Всего на мгновение в глазах Тобио мелькает осознание, а потом его губы накрывают мои. Всего лишь касание, несколько долгих секунд, которые, как выжженное на теле клеймо, въедаются в память концентрированной кислотой. Если это не мое персональное наказание, то я не знаю, как это ещё можно объяснить. Слишком знакомо. Мерзкое чувство дежавю словно какой-то ужасный рок преследует меня; идёт по пятам. Очередной порочный круг вновь замкнулся. От чего бежали к тому и прибежали. Браво Кагеяма, ты смог меня уделать.