Я слышу как она выходит, как закрывает дверь, как выдыхает за этой дверью с облегчением. Ей тяжело находиться здесь. Что ж, это частое явление – родственникам нельзя видеть последние минуты жизни близкого человека, его муки, его метания. Это страшно. Это больно и это ранит так, что забыть уж нельзя.
Я остаюсь один на один со смиренной, готовящейся к смерти женщиной.
– Ильда, – зову я, – вы здесь? Вы слышите меня?
Ильда смотрит на меня. глаза её почти прозрачные, как и кожа, и полоска жизни, отделяющая мой мир от её мира.
Она слышит. Пока ещё слышит.
– Вы сегодня умрёте, Ильда, – говорю я. – Понимаете?
Она понимает. Я вижу истинным зрением как вспыхивает алым последнее стремление жить, и тут же гаснет – разум ещё присутствует в ней и он говорит душе, отчаянно цепляющейся за жизнь, что такое существование и на жизнь-то не похоже, и что пора сдаться, отступиться и будь что будет.
– Я пришла, чтобы приготовить вас к этому, – я сажусь рядом, касаюсь тонкой, почти невесомой уже руки, пытаюсь нащупать пульс. Она тревожится от моего касания, но сердце её слабое, и даже в тревоге оно звучит едва-едва различимо. – Я доула смерти, Ильда. Знаю, слово отвратительное, но как есть.
Доула… рабыня, если переводить и вдаваться в историю. Благо, мои современницы не очень этого и желают. Они верят слову, не вдаваясь в его смысл, а мне однажды пришло в голову заглянуть в словарик. Мы всегда осознаём себя тогда, когда получаем смысл. Наш смысл в служении, и я осознала это, прочтя перевод.
Доула – это значит рабыня. Я доула смерти и я её рабыня. Я не убиваю, нет. Я не забираю, нет. Это достойно только высшим чинам, это делает сама Смерть, являющаяся одновременно в единственном и множестве воплощениях. Я всего лишь готовлю душу к последнему пути, а если повезёт, ещё и тело.
Говорят, это была какая-то милосердная программа. То ли Господь, то ли ангелы или архистратиг – кто-то решил, что смерть для души – это слишком страшное, шоковое состояние, и тогда мы осознали себя. Спавшие без дела и смысла, мы явились из вечности, стираясь из неё понемногу, чтобы снова проступить и не помнить, осознать, послужить и истлеть.
Смысл не может гореть в душе вечно. Смысл, преследуемый слишком долго, становится бессмыслицей, и потому доулы стираются, чтобы родиться неосознанными. Я это знаю, потому что чувствую и своё подступление вечности, которая сотрёт меня, и снова явит, чтобы я служила.
Рабыня смерти всегда бессмертна.
– Я приготовлю вас к последнему пути.
Ильда слабо шевельнула рукой. Речевой аппарат её был повреждён, но рука шевелилась. По ней, конечно, нельзя было точно сказать что Ильда думает на этот счёт, но смертных никто и не спрашивает. Впрочем, я умею смотреть истинным зрением и вижу… страх.
– Вы боитесь, потому что не знаете что вас ждёт, и это понятно. Но знаете? Здесь вас не ждёт ничего, кроме боли. А боль – это состояние смертных. Там, куда мы с вами пойдём, боли нет.
Правда, там много чего ещё нет. нет ужаса, нет страха, нет памяти… об этом, однако, я молчу. Не все хотят потерять память. Люди цепляются за неё, потому что память наполняет их существование смыслом – они жили, не просто так жили, а были ценными сотрудниками, профессионалами, матерями и отцами, детьми, мужьями и жёнами, сёстрами и братьями, друзьями, врагами…
Кем-то были. А теперь их ждёт ничто. Душа это чувствует и боится потерять память.
– Ваше время выходит, Ильда. Вы прожили яркую жизнь, помните? Долгую жизнь, Ильда!
И на деле, твой срок, Ильда, должен был прийти раньше, но не всё видит доула, зато всё видит Смерть, и если она оставила тебя, Ильда, когда ты едва не утонула в реке, когда тебе было пятнадцать, то лишь для того, чтобы ты оказалась здесь.
У Смерти свои планы на тебя, Ильда. У неё всегда есть планы. И ты пришла к конечной точке.
Снова слабое шевеление руки и тихий стон. Различить его трудно, ещё труднее разобрать слова, благо, мне не нужно слышать, если я могу видеть. Она хочет знать то, что всегда хотят знать люди.
– Нет, умирать не больно. Это быстро и милосердно.
Я лгу. Я знаю, что даже когда топор опускается на шею приговорённого, самый острый топор, есть ещё долгое мгновение для тела и, соответственно, для души, когда обоим больно, когда происходит осознание боли. Это секрет всех палачей.
Смерть – это больно. Зато наверняка. Больно от того, что всё заканчивается. Всё обрывается. И ничего не будет. душа и тело расходятся, и это и есть истинная боль. Такая же истинная, как зрение, которое позволяет видеть всё, что я хочу.