— А где же этот тип?
— В ванной.
Она распахнула дверь. Мистер К., должно быть, внимательно подслушивал, стоя на коленях. Д. мрачно сострил:
— Знакомьтесь, профессор К.
И тут мистер К. повалился на бок, как-то странно подогнув ноги. Д. сказал:
— Он в обмороке.
Она наклонилась над мистером К., с отвращением заглядывая ему в лицо.
— Вы уверены, что промахнулись?
— К сожалению — промахнулся.
— Потому что он мертв, — сказала она. — Дураку и то ясно.
III
Мистера К. осторожно перетащили на диван, религиозная книжонка касалась его уха. «Бог в свете свечей ожидает вас дома». С красной полоской на переносице от дужки очков К. казался удивительно жалким.
— Его врач считал, что он протянет еще полгода, не больше. И он очень боялся смерти… внезапной… во время урока энтернационо. Они платили ему два шиллинга в час.
— Что будем делать?
— Это ведь всего лишь несчастный случай.
— Он умер, потому что вы стреляли в него, — они могут рассматривать это, как убийство.
— Убийство? С юридической точки зрения?
— Да.
— Это уже второе подозрение — не много ли? Мне бы хотелось, чтобы для разнообразия меня обвинили в настоящем, злодейском, заранее обдуманном убийстве.
— Вы всегда шутите, когда дело касается вас, — сказала она.
— Разве? Как-то не заметил…
Она снова рассердилась. Когда она сердилась, она походила на ребенка, который стучит по полу ногами в бессильном гневе против здравого смысла и авторитета взрослых. В такие моменты он чувствовал к ней безмерную нежность — она и вправду годилась ему в дочери. Она не требовала от него страстной любви.
— Не стойте так, как будто ничего не случилось, — сказала она, — что мы будем делать с ним, с этим?..
Он сказал кротко:
— Я как раз об этом и думал. Сегодня — суббота. Женщина, которой принадлежит эта квартира, оставила записку: «Молока не надо до понедельника». Следовательно, она вернется не раньше завтрашнего вечера. В моем распоряжении двадцать четыре часа. Смогу я попасть на шахты к утру, если сейчас же отправлюсь на вокзал?
— Вас схватят на станции. Вас уже разыскивают. Кроме того, — она говорила с раздражением, — это пустая трата времени. Я говорю вам, что не заметила у них боевого духа. Они просто существуют. Вот и все. Я там родилась. Я знаю те места.
— И все же стоит попытаться.
Она сказала:
— Мне плевать, живы вы или нет, но мне страшно представить себе, как вы будете умирать.
У нее начисто отсутствовало чувство стыда — она говорила и поступала, не сдерживаясь и ничего не скрывая. Он вспомнил, как она шла в тумане по платформе с булочкой в руке. Что ни говори, ее нельзя было не любить. Чем-то они были похожи друг на друга. Обоих швыряла и толкала жизнь — и они сопротивлялись ей с яростью, обоим им не свойственной. Она сказала:
— Я понимаю, что бессмысленно вас уговаривать: «Не делайте этого ради меня» — такое бывает только в романах.
— Отчего же, ради вас я готов на многое.
— Ах, боже, — сказала она, — не притворяйтесь. Оставайтесь честным. Именно за это я вас люблю. Хотя скорее это из-за моих неврозов. Эдипов комплекс и тому подобное…
— Я не притворяюсь.
Он обнял ее, не автоматически, как в прошлый раз. Он ощущал в себе привязанность к ней, нежность — но не физическое желание. Его и не могло быть — он словно вытравил его в себе, став ради своего народа евнухом. Каждый влюбленный — по-своему философ, об этом уж позаботилась природа. Влюбленному положено верить в свет мира, в ценность рождения новой жизни. Противозачаточные средства ничего не изменили. Акт желания остается актом веры, а он веру потерял…
Она больше не сердилась. Она печально спросила:
— Что случилось с вашей женой?
— Ее по ошибке расстреляли.
— Как?
— Спутали с другой заложницей. У них сотни заложников. Когда заложников слишком много, для тюремщиков они все на одно лицо.
Интересно, не кажется ли ей, девушке из мирной Англии, все это странным и диким: он пытается ухаживать за ней, рассказывая о мертвой жене, да еще когда рядом на диване лежит мертвец? Впрочем, ухаживание шло не очень-то успешно — поцелуй выдает слишком многое, его гораздо труднее подделать, чем голос. Его губы, прижатые к ее губам, выражали беспредельную пустоту. Она сказала:
— Как странно — любить человека, которого давно нет на свете.
— Такое бывает со многими. Вы же свою мать…
— Я ее не люблю… — сказала она. — Я незаконнорожденная. Потом, конечно, все скрепили браком. Все вроде бы образовалось. Но как-то противно знать, что ты была в этом мире нежеланной, уже тогда…