Маленький человечек в гетрах бросился вперед и заорал:
— Правильно! Мистер Бейтс совершенно прав! И я заверяю вас от имени лорда Бендича… — окончание фразы потонуло в радостном гуле толпы. Крики не стихали, двое мужчин отошли от окна, и Д. оказался лицом к лицу с Л.
— Знаете ли, вам следовало вовремя принять мое предложение, — сказал Л. — А теперь я вам не завидую… Мистера К. нашли.
— Мистера К.?
— Женщина по фамилии Глоувер вчера вечером возвратилась домой. Она сообщила полиции, что ее мучили предчувствия. Об этом напечатано в утренних газетах.
Уполномоченный кричал в окно:
— Что касается этого человека, его ищет полиция за жульничество и кражу…
Л. сказал:
— Разыскивают человека, которого вместе с молодой женщиной видел в квартире миссис Глоувер ее сосед по имени Фортескью. У человека была заклеена пластырем щека, но полиция предполагает, что пластырь лишь скрывает шрам.
Бейтс сказал:
— Пропустите, пожалуйста, констебля.
— Вам бы лучше исчезнуть, а? — посочувствовал Л.
— У меня осталась еще одна пуля.
— Для меня или для вас?
— Мне бы узнать, — сказал Д., — как далеко вы зашли. — Он страстно хотел, чтобы обстоятельства вынудили его к выстрелу: услышать подтверждение, что именно Л. приказал убить девочку, и после этого, ненавидя и презирая, выстрелить. Но Л. и ребенок принадлежали к разным мирам. Не верилось, чтобы Л. отдал такой приказ. С тем, кого убиваешь, надо хоть что-то иметь общее, в противном случае проще расправиться с человеком из дальнобойного орудия или бомбой с самолета.
— Поднимайтесь сюда, констебль, — крикнул кому-то в окно уполномоченный лорда Бендича. У людей его класса существует примитивное убеждение, будто один полицейский может справиться с кем угодно, даже с вооруженным человеком.
Л. сказал:
— Между прочим, не все потеряно. Можно вернуться назад…
До чего самоуверен! Весь образ жизни Л. угадывался за его спокойным невозмутимым голосом: длинные коридоры особняков и подстриженные сады, дорогие книги и картинная галерея, письменный стол с инкрустациями и старые, обожающие его слуги… Но что значит «вернуться», если неотступные призраки пережитого ничего не дадут забыть. Д., колеблясь, нащупал в кармане револьвер. Л. сказал:
— Я знаю, о чем вы думаете. Но та женщина сумасшедшая, в полном смысле сумасшедшая.
Д. сказал:
— Благодарю вас. В таком случае…
Ему внезапно стало легче на сердце, как будто сумасшествие управляющей гостиницей привнесло в мир элемент нормальности. Он бросился к двери.
Уполномоченный лорда Бендича отвернулся от окна и заорал:
— Держите его!
— Пусть идет, — успокоил Л. — Там же полиция…
Д. сбежал по лестнице. Констебль, пожилой человек, входил в вестибюль. Он внимательно посмотрел на Д. и спросил:
— Послушайте, сэр, не видели ли вы…
— Там наверху.
Он обогнул дом и понесся через двор. Уполномоченный вопил, свесившись из окна:
— Констебль, вон он! Вон!
Он продолжал бежать, двор был пуст. Вдруг он услышал позади крик и глухой стук — констебль поскользнулся и упал. Чей-то голос рядом скомандовал: «Сюда, приятель», — и он автоматически повернул к уборной. Все произошло в одно мгновение. Кто-то сказал: «Подсади его», — и он понял, что перемахнул через стену. Он тяжело плюхнулся на корточки около мусорного ящика и снова услышал шепот: «Тихо». Он оказался за забором в маленьком садике, несколько квадратных футов редкой травы, тропинка из шлака, косматый кокосовый орех, болтающийся на веревочке, зацепленной за выступ кирпича в заборе для приманки птиц.
— Что вы делаете? Для чего? — спросил он.
Садик показался ему знакомым — ну да, это же садик миссис Беннет. Она не замедлит позвать полицию. Он хотел объяснить им, но все исчезли. Он был один, как мешок с трухой, который перебросили через стену и забыли о нем. На улице слышались крики. Он опустился на колени, вялый и бессильный, как огородное пугало. Мысли путались. Ему было тошно, снова закипала злость. Его опять пытаются загнать в угол. Для чего? Он конченый человек. Тюремная камера казалась отсюда островком спокойствия. Он сделал все, что мог. Он сел на землю и опустил голову на колени, чтобы прошло головокружение. Он вспомнил, что у него ничего не было во рту после пирожного на вечере в школе энтернационо.
И снова чей-то торопливый шепот совсем рядом:
— Вставайте.
Он поднял голову и увидел трех юнцов.
— Кто вы?
Они, ухмыляясь, смотрели на него. Старшему едва ли было больше двадцати. У них были детские, округлые, но диковатые лица. Старший ответил: