– Я не понял? Ты куда?! Я никого не отпускал! – наверное, произношу начальственным тоном и резче, чем нужно.
– А мне плевать, – проговаривает безжизненным голосом.
– А ну, вернулась на сцену, я сказал! – рывком хватаю её за локоть. Время поджимает, а она мне вздумала репетицию срывать.
– Потаскухам своим будешь указывать, что делать! – её выкрик эхом разносится по залу, в глазах ярость.
– Ты охренела так со мной разговаривать?! – процедил сквозь зубы, ощущая, как взгляды всего коллектива пригвождены к нам.
– Ух ты, оскорбился? – уже тише шипит мне в лицо, но презрение в её взгляде обжигает сильнее любого оскорбления. – По самолюбию ударила? Да? Только Марецкому всё дозволено? – она извивается, пытается освободить руку из моего захвата, но я держу крепко. – Отпусти меня! – с надрывом восклицает она.
Замечаю, как её лицо искажается, словно от внезапной острой боли, и в то же мгновение у неё идёт кровь носом. Инстинктивно ослабляю хватку.
– Юль, у тебя кровь! – Мой голос, прорезавшийся сквозь нарастающую панику, прозвучал сдавленно. – Прошу тебя, успокойся…
Она никак не реагирует, будто и не слышит. Я отпускаю её руку, и она идёт на выход, а я разворачиваюсь к сцене. В зале полное затишье, все смотрят на нас.
– Макс! – резко выкрикивает Димка и спрыгивает со сцены.
Оборачиваюсь, она лежит на полу. Подбегаю, падаю на колени рядом. Лицо скрыто за прядями светлых волос, убираю их. Беру её запястье, ищу пульс. Димка с Никитой присаживаются рядом, и мы оказываемся в плотном кольце танцевального коллектива.
– Ник, сгоняй к моей машине, принеси нашатырь, – прошу я, доставая ключи из кармана.
Поднимаю её ноги повыше и приподнимаю голову ладонями, всматриваюсь в лицо. Она и так белокожая, но сейчас лицо просто меловое.
– Ну, давай же, приходи в себя, – шепчу я.
– Вот об этом я тебе, Марецкий, и говорил. Нажил себе на работе проблем на ровном месте, – негромко обращается ко мне Димка.
– Дим, давай не сейчас, – прошу я, мне сейчас не до нотаций, только бы с ней было всё хорошо.
Ник приносит нашатырь, открываю пузырёк и подношу к ней. Долго не приходит в сознание, очень. Сейчас буквально грызёт изнутри, что это из-за меня всё. Когда наконец приходит в себя, провожу тыльной стороной ладони по её щеке, она открывает свои большие голубые глаза, взгляд затуманенный и явно не понимает ничего. Беру у Ника пачку влажных салфеток, которую он предусмотрительно захватил из машины, начинаю вытирать с её лица кровь. Пытается встать.
– Лежи пока. Болит что-то? – спрашиваю я, но она только мотает головой и пытается убрать мою руку от лица.
– Слушай, Юль, хорош всех пугать такими обмороками, – наклоняется к ней Димка. – Надолго отключилась.
Помогаю ей подняться и, обхватив за талию, обращаюсь к другу:
– Дим, я повезу её домой, а вы пока работайте.
– Вернёшься? – спрашивает он.
Тяжело вздыхаю.
– По ситуации.
– Ладно, поезжайте, – кивает он.
Закутываю её в куртку, но она словно не замечает, взгляд застыл в пустоте. Бережно усаживаю её в машину, и мы спешно покидаем стоянку. Беру её ледяную ладонь в свою, слегка сжимаю, просто чтобы ощутить её присутствие, убедиться, что она рядом.
– Головокружение сильное. Отвези меня домой, пожалуйста, – просит она.
– Сейчас приедем ко мне, давление померяем, потом посмотрим, – неопределённо говорю я. – В любом случае одну я тебя не оставлю в таком состоянии.
– Я хочу домой, – уже чуть не плача, произносит она, но видно, что сопротивляться нет сил.
У меня в квартире сразу проходит в ванну. Глядя, как её пошатывает, следую за ней. Она смывала с себя кровь, и когда повернулась ко мне, её повело. Я подхватил её на руки и понёс в спальню.
Юля
Не помню, как отключилась, только помню, что с Максом сцепились. Сейчас наблюдаю за тем, как он достаёт тонометр и надевает манжету мне на руку.
– Шестьдесят на девяносто и пульс высокий. Плохо, – озвучивает Макс. – Может, врача?
– Пройдёт, не первый раз.
Сейчас злость уходит, и накрывает чувство апатии, не хочется ни думать, ни говорить, хочется просто отключиться. Он освобождает меня от одежды, укладывает на подушку и, накрыв одеялом, садится рядом. Телефон пиликнул, вырывая его из задумчивости, и он поднес трубку к уху.