– Сотрясение – однозначно. Что вам, молодым, без адреналина не живётся ? – проворчала она. – Фамилия, имя, отчество?
– Марецкий Максим Алексеевич. Кто вас вызвал?
– Парень какой-то, он уехал уже.
Меня перемещают в машину. Свет нестерпимо раздражает глаза, тело отзывается мучительной пульсацией.
– Кому из родных сообщать будем?
– Никому, – отвечаю машинально и тут же замираю в нерешительности. – Телефон… при мне был? – спрашиваю, шаря непослушной рукой по карману.
Мне вкладывают аппарат в ладонь, но всё затянуто плотной пеленой. Я не вижу ничего.
– Наберите Диму Верещагина, – прошу я.
– Не берёт трубку, – спустя минуту озвучивает работник скорой.
– Тогда Александра Стиглова.
– Александр? Доброй ночи. Марецкий Максим Алексеевич вам знаком? Это со скорой беспокоят… Есть травмы и сотрясение – это при первичном осмотре…В двенадцатую везём.
Веки сомкнулись в тщетной попытке собрать воедино ускользающие воспоминания. Слабые проблески мелькали, но разум пока отказывался их скреплять.
Из цепких рук скорой помощи меня передали в холодные объятия приёмного отделения.
– Макс, цел?
Перед глазами такая муть, что только по голосам узнаю их.
– Макс, – Лерка вцепилась в мою руку и всхлипнула.
– Саш, на хрена ты ей сказал? – выдаю всё своё негодование.
– А что я должен был сказать? Куда я в три часа ночи собрался?
– Так, давай без слёз. Поняла меня? – обращаюсь к ней. – Нормально всё со мной.
Меня забирают врачи, и в палате я оказываюсь только после обследования и перевязки.
– Макс, кто тебя привёз на скорой, сказали, что, если бы не экипировка, тебя бы в морг везли, – говорит Сашка. – Ты на скорости через ограждение перелетел, то ли протаранил его.
– Саш, я не знаю, как это вышло, – устало говорю я. – Не помню этого момента.
– Ты почему не сказал, что не видишь ничего?! – взревела Лера, врываясь в палату. – Сотрясение у тебя сильное, и рука переломана в двух местах. Голову-то не пытался включать, когда что-то делаешь? Нет? – орёт она. – Как чувствовала, что добром это не кончится! Звоню Дену, он не отвечает.
– Лера, не ори! – прикрикнул я на неё. – У меня башка раскалывается. И буду очень признателен, если погасите верхний свет. Лерка выполняет мою просьбу, оставляя лишь ночник над больничной кроватью, и глазам становится легче. Потом чуть спокойней говорю: – Забудь про Дэна, не звони ему больше. Скорую вызвал, значит, не всё потеряно в человеке. Позвони лучше Юльке.
– Макс, я сразу позвонила ей, – улавливаю нотки сожаления в её голосе.
– Я понял. Спасибо, что приехали. Поезжайте домой, – говорю им. – И, Лер, попроси для меня снотворное, чтобы меня вырубило, я уже третьи сутки не сплю.
Наконец остаюсь со своими мыслями наедине. «Она не приедет. Хотя с чего она должна срываться ради меня? Тем более с ребёнком маленьким на руках, который ночью в своей кровати должен спать. А ведь когда делал ей предложение, был уверен, что победа за мной. Юлька оказалась права: я действительно самоуверенный ублюдок. Привык быть в центре внимания, привык, что женщины сами вешаются мне на шею. А Юля никогда не проявляла ко мне внимания больше, чем дружеское, ни единого намёка на кокетство, лишь лёгкие, мимолётные касания в танце. Она единственная, кто не стал закрывать глаза на мои похождения. Она та, которой нужны любовь и уважение. Идиот, я слишком поздно осознал, что она не такая, как все».
И вот в этом звенящем коконе беззащитности я впервые слышу тишину внутри себя. Тишину, прежде заглушённую грохотом амбиций. И она шепчет о том, что победа, добытая любой ценой, – пиррова победа, что триумф, выкованный на костях, – лишь кратковременный фейерверк, оставляющий после себя разочарование.
Юля
Доставив нас с Мариной домой, Макс сразу уехал. Истощённая напряжением последних дней, я уложила Маришку спать и рухнула рядом. Долго ворочалась, словно пленница в лабиринте мыслей, вновь и вновь прокручивая в голове наш с Максом разговор в машине. На мой прямой вопрос, что происходит между ним и Дэном и являюсь ли я причиной конфликта, он отгородился стеной молчания. Зато нам наконец удалось найти компромисс касательно ребёнка. Да, мне пришлось уступать, но отныне Макс принимает самое непосредственное участие в её воспитании. Пожалуй, это был первый наш диалог, в котором звучали голоса двух взрослых, ответственных людей. Есть ощущение, что мы оба неуловимо меняемся, просто я с рождением ребёнка и пережитой болезни шагнула в эту реальность первой. Но нельзя не признать, что в Максе проснулся мужчина, повзрослевший и, я надеюсь, осознавший свою роль.