Она начала есть. Медленно. Без вкуса. Просто чтобы не умереть.
Время текло странно. Без окон невозможно было понять, утро сейчас или вечер. Только шаги за дверью, только смена подносов, только его приход — всё это становилось единственным ориентиром.
Каждый раз незадолго до того, как он приходил, в комнате становилось особенно тихо. Она чувствовала это заранее. Как будто воздух сгущался.
Она перестала сопротивляться. Не потому, что приняла. Потому что силы уходили быстрее, чем возвращались.
Каждый день он приносил свежие цветы, аккуратно поставленные в вазу. Каждый раз разные.
Комната всегда пахла ими. Слишком сильно. Слишком сладко. Иногда от этого запаха её начинало тошнить, но она не могла ничего сделать. Цветы оставались. Они стояли рядом с кроватью, как напоминание о том, что всё происходящее для него — забота.
Когда она засыпала, приходили слуги. Убирали. Меняли бельё. Проветривали. Всё делалось тихо, аккуратно, почти бережно. Как будто это была обычная спальня. Как будто всё было нормально.
Это было самым страшным.
Не происходящее. А то, как оно обставлено.
Неделя прошла без формы и границ. Неделя без окон. Неделя без времени. Неделя без защиты.
Она перестала ждать, перестала надеяться, перестала плакать.
Однажды она поймала себя на том, что просто сидит и смотрит на стену, не думая ни о чём. И поняла: та Мариэль, которая стояла на берегу реки и думала о будущем, больше не существует.
Её как будто сняли с мира и положили сюда. В красивую комнату. С цветами. С тишиной.
К концу недели она уже не была той, что была раньше.
Она стала тише. Медленнее. Пустее.
И самое страшное — она начала привыкать к тому, что выхода нет.
Глава 9 Без времени
Три месяца.
Иногда ей казалось, что если она перестанет произносить это внутри себя, то время исчезнет совсем. Что комната станет единственной реальностью, а всё остальное — выдумкой.
Она просыпалась от света.
Он всегда был мягким. Проникал сквозь решётку, ложился на пол полосами, медленно поднимался по стене. Свет был слишком спокойным для места, где она находилась. Он не знал, что должен быть холодным.
Мариэль лежала неподвижно. Не потому, что боялась двигаться. Потому что двигаться не хотелось.
Тело стало чужим. Оно существовало рядом, как предмет. Оно дышало. Оно реагировало. Оно ощущало прикосновения. Но это уже было не совсем она.
Она научилась отделяться.
Когда дверь открывалась, внутри неё что-то сжималось. Не резко. Не истерично. Тихо. Как будто в груди закрывался невидимый замок.
Он входил спокойно. Всегда одинаково.
— Доброе утро, Мари.
Голос мягкий. Тёплый. Такой же, каким он звал её в детстве.
Он ставил цветы. Поправлял вазу. Подходил ближе.
— Ты плохо спала? — спрашивал он. — Я слышал, как ты ворочалась.
Она не отвечала.
Он садился рядом. Его рука осторожно касалась её волос, медленно проводила по прядям, как будто она была хрупкой.
— Я рядом, — шептал он. — Тебе больше не нужно бояться.
Иногда он брал её лицо в ладони, смотрел в глаза слишком внимательно.
— Посмотри на меня, Мари. Я люблю тебя. Ты понимаешь? Я люблю тебя.
В его голосе не было сомнения. Это пугало сильнее всего.
Он говорил это так, будто объяснял простую истину. Как будто весь мир ошибался, а он — нет.
— Ты только моя, — повторял он тихо. — Я не позволю никому больше причинить тебе боль. Ни отцу. Ни этому мальчику. Никому.
Когда он произносил «никому», его пальцы сжимались чуть сильнее.
Мариэль не могла понять, что чувствует в эти моменты.
Иногда в ней поднималась ярость. Настоящая. Жгучая. Хотелось ударить его, укусить, кричать, пока голос не сорвётся. Но тело не слушалось. Оно словно замедлялось рядом с ним.
Иногда приходило отвращение. Глубокое. Такое, что хотелось выскочить из собственной кожи. От его дыхания. От его тепла. От того, как естественно он обнимает её, будто это всегда было нормой.
Иногда — ничего. И это было самым страшным.
Пустота.
Он обнимал её, а внутри не возникало даже ненависти. Только холод. Как будто она смотрит на происходящее со стороны. Как будто это происходит с кем-то другим.
Она понимала, что это защита.
Разум не выдерживает постоянной боли. Он притупляет. Сглаживает. Отодвигает.
Он шептал ей в волосы:
— Ты видишь, как нам хорошо? Ты больше не одна. Больше никто тебя не унизит. Здесь только мы.
Слово «мы» резало слух.
Иногда он прижимал её к себе слишком крепко. Не грубо. Но так, будто боялся, что она исчезнет, если отпустит.
— Я столько лет ждал, — говорил он. — Ты даже не представляешь. Каждый день. Я уехал, чтобы не сойти с ума рядом с тобой. А теперь ты здесь. Со мной. И это правильно.