На кухне пахло хлебом и запечённой рыбой.
— Я не повторила вчерашнего, — спокойно сказала Ивона, ставя перед ней тарелку.
Мари на секунду задержала взгляд на её лице.
— Спасибо.
Еда была тёплой, насыщенной. Она чувствовала, как тело постепенно реагирует на плотную пищу — не тяжело, а уверенно.
После завтрака, который для неё был уже почти днём, Ивона произнесла:
— Нам нужно в город.
— Зачем?
— Вам нужны новые перчатки. И ткань для защитной одежды. А стекло для линз вы хотели выбрать сами.
Рационально.
Мари кивнула.
— Хорошо.
Город днём был другим.
Шумным. Движущимся. Слишком живым.
Люди разговаривали громче, чем ночью. Дети бегали. Кузницы звенели. В воздухе пахло хлебом и металлом.
Мари шла рядом с Ивоной, и тело автоматически напрягалось. Она отмечала расстояния между людьми, ширину улиц, расположение переулков. Это происходило без усилия — привычка, выработанная слишком рано.
Но никто не смотрел на неё, никто не шептался, никто не узнавал. Она была просто одной из многих.
Они купили стеклянные заготовки. Мари проверяла их тщательно, постукивала ногтем по краю, прищуривалась, рассматривая прозрачность.
— Вы не доверяете чужим словам, — заметила Ивона.
— Ошибка в материале — ошибка в расчётах.
Потом ткань. Плотную, устойчивую к магическим всплескам.
Когда они вышли, Ивона остановилась у лавки портного.
— Это не обязательно, — сказала Мари.
— Обязательно, — спокойно ответила Ивона. — Вы не обязаны выглядеть так, будто живёте только ночью.
В примерочной было тихо.
Когда Мари вышла в новой рубашке и жилете, ткань сидела аккуратно, подчёркивая фигуру, не сковывая движений.
Она посмотрела в зеркало.
Не измождённая, не бледная, просто молодая. Она отвела взгляд не сразу.
Сумки стали тяжелее, а шаги — медленнее. Солнце постепенно клонилось к западу, окрашивая дома мягким золотистым светом. Город шумел уже не так резко — разговоры становились тише, торговцы убирали часть товара, запахи выпечки усиливались.
Мари чувствовала усталость — не от расчётов, не от бессонной ночи, а от самого присутствия среди людей. От множества голосов, движений, случайных прикосновений плечами в узких местах улиц.
Они остановились на перекрёстке.
Ивона поправила сумку на плече и посмотрела вперёд, туда, где вывески уже начинали светиться тёплым магическим светом.
— Нам стоит заглянуть в одно место, — сказала она спокойно.
— Куда? — сухо уточнила Мари.
— В кафе. Здесь недалеко. Там отличный кофе и сладости.
Мари посмотрела на неё с лёгким недоумением.
— Кофе?
— Да. Вы ведь его никогда не пробовали?
Мари замолчала.
В её прежней жизни не было таких остановок. Не было прогулок ради вкуса. Не было места, где просто сидят и пьют что-то горячее, не думая о расчётах.
Она перевела взгляд на улицу, где мягкий свет уже отражался в стекле витрин.
— Это необходимо? — спросила она.
Ивона слегка улыбнулась.
— Необходимо — нет. Но полезно.
Пауза.
Мари посмотрела на небо. День ещё не закончился. До закрытия оставалось достаточно времени.
Она медленно выдохнула.
— Кафе?
Глава 32 Кофе
Кофейня встретила их тёплым светом и негромким гулом голосов. Внутри пахло карамелью, обжаренными зёрнами и свежей выпечкой. За окнами уже сгущались сумерки, но до закрытия оставалось ещё несколько часов.
Мари остановилась у входа на секунду.
— Здесь спокойно, — сказала она.
— Именно поэтому я сюда и привела вас, — ответила Ивона.
Они подошли к стойке. Перед ними висела доска с напитками дня.
Ивона скользнула взглядом по списку и мягко улыбнулась.
— Сегодня горячий шоколад с зефиром.
Она повернулась к Мари.
— Хотите попробовать? Говорят, он особенно хорош вечером.
Мари посмотрела на доску.
Горячий шоколад.
Запах какао вдруг стал слишком отчётливым.
Она маленькая. Лет восемь. Зима. Снаружи идёт снег.
Отец возвращается поздно. Всегда поздно. Но в тот вечер — раньше обычного.
Дверь открывается, и в прихожую врывается холодный воздух. Он стряхивает снег с плеч, снимает перчатки, улыбается устало — но по-настоящему.
— Мари, ты ещё не спишь?
Она выбегает навстречу.
— Я ждала.
Он смеётся тихо.
— Так и знал.
Он идёт на кухню сам. Не зовёт слуг. Не приказывает.
Через несколько минут возвращается с кружкой. Тяжёлой. Керамической. Той самой, с узором золотых ветвей по краю.
Пар поднимается вверх. Сверху — маленькие белые зефирки, которые начинают медленно таять.
— Для моей умницы, — говорит он и ставит кружку перед ней.