Она держит её обеими руками. Кружка горячая, но не обжигает.
— Спасибо, папа.
Он садится рядом. Не напротив — рядом.
— Ты сегодня опять читала до темноты?
— Да.
— Не переутомляйся.
Он гладит её по голове.
— Ты станешь великой, Мари. Но даже великие должны отдыхать.
Она смеётся.
В тот момент она верит каждому слову, чувствует себя любимой, нужной, защищённой.
И память меняется.
Тот же человек. Тот же взгляд. Но теперь он стоит в зале, полном людей.
И когда её выгоняют, когда с неё снимают родовой знак, когда мачеха говорит: «Позор семьи», он опускает глаза, молчит, не подходит, не говорит «хватит», не говорит «она моя дочь». Просто молчит.
Мари моргнула.
Кофейня вернулась.
Ивона смотрела внимательно, но не давила.
— Нет, — спокойно сказала Мари. — Не хочу.
Ивона не уточнила почему.
— Тогда что-нибудь другое?
Мари посмотрела на баристу.
— Что есть не слишком горького?
— Капучино, — ответил тот. — Мягкий вкус, немного молочной пены.
Мари кивнула.
— Тогда капучино.
Ивона сделала заказ.
В этот момент с соседней кассы прозвучал знакомый голос:
— Холодный американо со сливками.
Мари подняла взгляд.
Леонард Эвермонт стоял в другой очереди, держа в руке монеты. Он обернулся почти одновременно с ней.
Мгновение узнавания.
— Мари, — произнёс он спокойно.
— Господин Эвермонт.
— Леонард, — мягко поправил он.
Ивона подошла с подносом.
— Какая неожиданная встреча, — сказала она, будто это было простое совпадение.
Они заняли стол у окна. Сначала молчали.
Мари держала чашку двумя руками. Тепло ощущалось приятно. Она сделала осторожный глоток.
Горечь была мягкой. Сливочная пена сглаживала вкус.
— Это… бодрит, — тихо сказала она.
— Кофе действует быстро, — ответил Леонард. — Чай — медленнее.
— Я привыкла к чаю.
— Иногда быстрые решения полезны.
Разговор начался с рабочих вопросов.
— Северная линия снова даёт перегрев, — сказал Леонард. — Мы усилили кристаллы, но проблема не исчезла.
Глаза Мари оживились.
— Вы усилили плотность, но не изменили фазу резонанса.
— Мы пробовали.
— Не так.
Она потянулась к салфетке и начала чертить.
— Если расширить интервал и добавить компенсатор на втором контуре, нагрузка распределится равномернее.
Леонард наклонился ближе.
— Это увеличит расход маны.
— Незначительно. Но уберёт микротрещины.
Ивона тихо наблюдала. Разговор стал живым. Настоящим.
Мари говорила быстрее. Жестикулировала. Взгляд стал ясным, сосредоточенным.
Она забыла, что находится среди людей, забыла про толпу, забыла, что когда-то боялась смотреть в глаза мужчине слишком долго.
Ивона аккуратно поднялась.
— Я отойду ненадолго.
Мари кивнула, не отрываясь от схемы.
Когда она подняла голову снова, за столом остались только они вдвоём.
Неловкости не было.
Леонард сделал глоток своего холодного напитка.
— Вы редко выходите в город днём.
— Ночью проще.
— Но днём мир теплее.
Она на секунду посмотрела на него. В его взгляде не было давления. Только интерес.
Официант подошёл к столику.
— Мы закрываемся через двадцать минут.
Они оба удивлённо посмотрели на часы.
— Уже? — одновременно.
Мари тихо усмехнулась. Это было странно и лёгко.
Они вышли вместе.
Улицы уже опустели. Воздух стал прохладнее.
— Позвольте проводить, — сказал он.
Мари оценила расстояние до дома. Освещение. Время.
— Хорошо.
Они шли рядом, не касаясь, не близко, не далеко.
У ворот стояла Ивона.
— Вы уже вернулись, — спокойно сказала она.
— Случайно встретились, — ответил Леонард.
— Бывает.
Он поклонился.
— Благодарю за разговор.
— И я.
Когда дверь закрылась, Мари на секунду остановилась в прихожей.
Горячий шоколад остался в прошлом. Капучино — в настоящем.
И впервые за долгое время воспоминание не разрушило её полностью.
Оно просто… было.
И это уже было прогрессом.
Глава 33 Ивона и София
София Эвермонт любила вечерний город.
Не шумный рынок, не утреннюю спешку, а именно тот час, когда улицы начинают стихать, фонари загораются один за другим, а воздух становится прохладнее.
Она сидела за столиком у окна — в той самой кофейне — и неторопливо размешивала ложкой пену на своём напитке.
Когда дверь открылась, она даже не обернулась.
— Ты задержалась, — спокойно сказала она.
Ивона подошла к столику и села напротив.
— Он тоже.