До того, как он уснул, он несколько раз поглядывал на неё снизу вверх с той детской серьёзностью, которая появляется лишь у детей, слишком рано понявших, что мир не безопасен.
Сначала он молчал, как будто собирал в себе какую-то смелость, потом осторожно спросил:
— А если я… если я буду с вами, мне можно будет остаться надолго?
Мари посмотрела на него и не сразу ответила. Не потому, что не знала ответа, а потому, что некоторые слова, если произнести их слишком быстро, кажутся недостаточно прочными.
— Если ты этого хочешь, — сказала она наконец.
Он замолчал, опустив взгляд к своим коленям, потом спросил ещё тише:
— А если я… буду называть вас мамой… это можно?
Она почувствовала, как что-то внутри неё дрогнуло. Не больно. Не страшно. Просто так, будто в давно закрытой комнате кто-то осторожно открыл окно.
— Можно, — ответила она спокойно.
Элиан поднял на неё глаза. В его разном цвете — тёмно-зелёном и янтарном — всё ещё жили недоверие и осторожность, но теперь к ним прибавилось что-то другое, почти неверящее.
— Правда?
— Правда, — повторила она.
Он кивнул, будто запоминал это, как что-то очень важное.
Потом чуть придвинулся ближе и почти шёпотом сказал:
— Я хочу жить с тобой всегда, мама.
И после этого, будто потратил на эти слова последние силы, уснул. Теперь, глядя на его лицо, расслабившееся во сне, Мари думала о том, как странно меняется жизнь.
Ещё совсем недавно её дни были заполнены только мастерской, Башней, редкими разговорами с Леонардом, бытовой устойчивостью, которую Ивона привнесла в дом, и редким ощущением, что всё наконец стало поддаваться логике. Потом был Эртвейл. Навал. Дракониха. Яйцо. Мальчик. И теперь этот самый мальчик спал у неё на коленях, как будто всегда должен был здесь оказаться.
За окном тянулись поля, затем перелески, затем снова поля, и солнечный свет медленно скользил по стеклу кареты, золотя его по краям.
Осень уже ощущалась в воздухе, но ещё не вошла в полную силу, и дорога пахла сухой травой, землёй и далёким дымом деревенских печей.
Мари смотрела на это без спешки, позволяя глазам цепляться за простые вещи: пастуха у дороги, мельницу на холме, стаю птиц, которая взмыла из жёлтой травы, когда колёса кареты слишком резко вошли в поворот. Она молчала почти всю первую половину пути, и тишина в карете была не тяжёлой, а осторожной, как это бывает рядом с людьми, которые не нуждаются в постоянных словах, чтобы чувствовать присутствие друг друга.
Леонард сидел напротив. Он сначала разбирал бумаги, которые взял с собой, потом отложил их, видя, что читать в движущейся карете неудобно, и просто смотрел на дорогу, иногда — на Элиана, иногда — на Мари. Он не мешал ей думать. Это в нём ей нравилось уже давно, хотя она не формулировала эту мысль вслух даже самой себе. Он не влезал в тишину, не требовал объяснений, не спрашивал о чувствах тогда, когда слова всё равно ничего бы не дали. Но в какой-то момент именно он эту тишину и нарушил, сделав это так естественно, будто продолжал разговор, начатый вчера.
— Я всё ещё думаю о северной партии мано-аккумуляторов, — сказал он, опираясь локтем о подлокотник. — После твоих замечаний я пересмотрел схему внутреннего распределения потока. Проблема, скорее всего, была не в самих кристаллах, а в том, как мастера выстраивали внутренний контур.
Мари перевела взгляд с окна на него. Разговор о работе был как знакомая тропа: надёжная, ровная, безопасная.
— Они сжимали поток слишком рано, — ответила она почти сразу. — Я подумала об этом ещё в кофейне, когда ты упомянул перегрев. Если накопитель замыкает внутренний контур до того, как энергия успевает выровняться, она начинает сама себя разрушать.
Леонард коротко кивнул.
— Именно к этому выводу я и пришёл. Но мне не нравится, что мы увидели ошибку только после сборки. Это значит, что схема недостаточно защищена от чужой небрежности.
Мари легко погладила край плаща там, где под ним дышал Элиан.
— Схема и не должна быть защищена от любой небрежности. Иначе она станет слишком громоздкой. Но можно добавить промежуточный буфер. Малый, сменный. Тогда если мастер допустит ошибку, сгорит не вся система, а только буферный узел.
Леонард чуть наклонил голову.
— Это удорожит производство.
— Незначительно, — ответила она. — Зато снизит процент брака. И позволит продавать их с большей гарантией.
Он задумался, и она почти видела, как в его голове перекладываются цифры, допуски, сроки, производственные цепочки.