При мысли об Аурелии её горло сжалось сильнее, чем от обвинений Адриана.
— Это неправда, — сказала Мариэль, и в этот раз голос прозвучал крепче. — Я не причиняла ей вред. Вы должны…
— Мы ничего не «должны», — перебила Кассандра.
И это «мы» отрезало Мариэль от отца так, будто Эдмунд уже перестал быть отдельно.
— Нам достаточно того, что случилось. Нам достаточно того, что услышали все. Нам достаточно того, что теперь будет произноситься рядом с фамилией Дорнваль.
Она подошла ближе на два шага — без спешки, без угрозы, и всё равно Мариэль отступила бы, если бы за спиной не был дом. В каждом шаге Кассандры было ощущение права.
— Ты понимаешь, что такое позор для рода? — продолжила она мягко. — Ты понимаешь, что такое шёпот в салонах? Что такое взгляд на приёме? Что такое улыбка, когда тебя называют «бедная графиня Дорнваль, чья дочь…»
Кассандра не договорила. Она не произнесла «позорная», но Мариэль услышала это слово, потому что оно уже висело в воздухе.
Мариэль посмотрела на отца, пытаясь найти в нём хотя бы одну линию защиты. Эдмунд поднял глаза. На долю секунды в них было что-то похожее на боль — настоящую, человеческую. Но эта боль не стала действием. Он снова отвёл взгляд, как будто выбирал не дочь, а тишину.
— Отец, — сказала Мариэль, и это слово вышло слишком обнажённым. — Ты же знаешь… Ты же знаешь, какая я. Я бы…
Эдмунд медленно вдохнул, будто собирался заговорить. Но Кассандра заговорила первой — и он позволил ей.
— Эдмунд устал, — произнесла она так, будто говорит о погоде. — Он не будет участвовать в этом спектакле. Он уже достаточно сделал для тебя, дав тебе имя, крышу и образование. И ты всё это отблагодарила.
Она сделала маленькую паузу и улыбнулась почти невидимо.
— …как всегда.
Мариэль почувствовала, как у неё дрожат пальцы. Она сняла перчатку — неосознанно, потому что ей нужно было почувствовать что-то настоящее: кожу, ткань, холод. Внутри тела наконец проступала боль, тяжёлая, как мокрое платье.
— Вы хотите… чего? — спросила она, уже понимая ответ.
Кассандра повернулась к слугам и кивнула. Один из них вышел вперёд с небольшой деревянной шкатулкой. Второй держал аккуратно сложенную стопку ткани — будто заранее приготовленную. Мариэль впервые по-настоящему испугалась: не скандала, не слов, а того, что всё уже оформлено, как документ.
— Ты отдашь родовой знак, — сказала Кассандра. — Сейчас.
Мариэль машинально коснулась груди. Там, под тканью, был знак Дорнвалей — маленький металлический символ, который ей в детстве казался чем-то тёплым, почти магическим. Сейчас он внезапно стал тяжёлым, как клеймо.
— Это принадлежит роду, — добавила Кассандра. — А ты… — она чуть наклонила голову, словно выбирала правильное слово, — …больше не можешь носить его.
Мариэль посмотрела на отца снова. Ей хотелось увидеть хотя бы жест: поднятую руку, шаг вперёд, слово «хватит». Эдмунд молчал.
— Отец? — спросила она тихо.
Эдмунд сглотнул. И это было единственное движение, которое он сделал ради неё.
— Мариэль… — начал он, и голос сорвался.
Потом он выровнял его, как человек, который всю жизнь выравнивал всё, что могло стать громким.
— Не делай хуже. Пожалуйста.
Пожалуйста... Не «я защищу», не «это несправедливо», а «не делай хуже».
Мариэль почувствовала, как что-то окончательно становится на своё место. Она больше не была дочерью, которую защищают. Она стала проблемой, которую просят решить тихо.
Её руки дрожали, когда она расстёгивала крепление. Движения были медленными, неловкими. Металл холодил пальцы. Мариэль сняла знак и положила его в шкатулку, потому что так было приказано, и потому что внутри уже не осталось силы спорить — спорить с теми, кто не считает тебя человеком, а считает тебя пятном.
Кассандра закрыла крышку шкатулки одним чётким движением. Этот звук — сухой, окончательный — прозвучал громче музыки на балу.
— И ещё, — произнесла она, и в голосе появилась мягкая удовлетворённость человека, который наконец делает то, чего хотел давно. — Завтра же я подам прошение. Твоё имя будет вычеркнуто из родословной дома Дорнваль.
Мариэль не сразу поняла смысл. Потом поняла — и тело отреагировало сильнее, чем разум: у неё закружилась голова, словно её ударили.
— Вы… не можете, — выдохнула она. — Это…
— Могу, — спокойно сказала Кассандра. — И сделаю. Ты была помолвлена, тебя можно было выгодно отдать, как положено. Ты могла уйти из дома достойно и освободить место. Но ты принесла нам позор. Ты лишилась статуса, который должен был стать твоим единственным оправданием. Теперь ты — ничто. А ничто не имеет права быть записанным в родословной.