Она говорила это так ровно, будто зачитывала правила этикета. И от этого слова были ещё страшнее.
Беатрис сделала шаг ближе к матери, прижалась к её юбке, и Кассандра невольно положила ладонь на её голову — жест собственности и защиты, который Мариэль никогда не получала так естественно. Девочка смотрела на Мариэль широко раскрытыми глазами, и Мариэль вдруг поняла, что ребёнка специально держат здесь, чтобы тот запомнил: вот так заканчиваются «ошибки». Вот так освобождается место.
— Куда мне… — спросила Мариэль, хотя вопрос был унизителен сам по себе.
— Куда угодно, — ответила Кассандра. — Ты взрослая. Академия окончена. Помолвки нет. Рода нет. Ты свободна.
Свободна... Слово прозвучало как насмешка.
Кассандра снова кивнула слугам. Один из них шагнул вперёд и бросил на пол свёрток. Ткань распалась, и на ковёр посыпались вещи: несколько платьев, бельё, книги, аккуратно перевязанные лентой, туфли. Мариэль вздрогнула не от вещей — от жеста. От того, как легко её жизнь превращают в кучку ткани и бумаги.
— Это всё, что тебе принадлежит, — сказала Кассандра. — Остальное — имущество дома.
Она чуть улыбнулась. — И не думай забрать что-то «на память». У тебя больше нет права на память этого дома.
Мариэль опустилась на колени не потому, что хотела унизиться, а потому что тело перестало держать её. Она коснулась книжного корешка — любимого тома, который перечитывала в детстве, — и пальцы дрогнули. Она вспомнила, как сидела с этой книгой в коридоре, когда в доме было слишком громко. Как отец проходил мимо и иногда гладил её по голове. Иногда.
— Отец, — сказала она снова, не поднимая головы, потому что если поднимет, то расплачется. — Пожалуйста...
Она не знала, что именно просит. Остаться? Слово? Объятие? Хоть что-то, что докажет: она не приснилась им всем.
Эдмунд молчал слишком долго.
— Мариэль, — произнёс он наконец, и в его голосе была усталость, которая звучала старше, чем он сам. — Я… не могу.
И добавил тише, как будто оправдывался перед собой: — Ты должна понять.
Понять. То самое слово, которым обычно прикрывают трусость.
Кассандра сделала шаг к двери и открыла её. Ночной воздух ворвался в холл холодной струёй. Где-то вдали гремел гром, или это просто ветер тронул ставни — Мариэль не была уверена. Она только почувствовала, как холод касается лица, и поняла, что дальше будет улица. Дальше будет темнота без крыши. Дальше будет мир, в котором её больше нет ни для кого.
— Проводи, — сказала Кассандра слуге, и это прозвучало буднично.
Слуга подошёл ближе, неловко переминаясь, и Мариэль увидела в его глазах сочувствие — короткое, бесполезное. Сочувствие человека, который ничего не решает.
Она начала собирать вещи. Медленно. Слишком аккуратно для человека, которого только что лишили имени. Но аккуратность была её последним способом сохранить себя: если она будет собирать вещи ровно, то, может быть, не рассыплется сама.
Когда она поднялась, свёрток оказался тяжёлым. Книги давили, ткань скользила, ремни врезались в ладони. Мариэль стояла в холле и понимала: вот он, вес её жизни. Вот оно — то, что ей оставили.
Она сделала шаг к выходу. И остановилась на пороге, потому что всё ещё надеялась на невозможное: что отец скажет хоть одно слово, которое можно будет унести с собой, как оберег.
Эдмунд стоял у камина и не двигался. Он смотрел куда-то мимо неё, словно если он не встретится с ней глазами, то не станет участником этого.
Кассандра стояла рядом с Беатрис, и девочка держала её за руку так крепко, будто уже знала: в этом доме выживают те, кто держится за правильных людей.
Мариэль поняла, что ждать нечего.
Она вышла.
Дверь закрылась за её спиной с тихим, почти вежливым щелчком. Так закрывают не двери — так закрывают тему. Так закрывают человека.
На улице было холодно. Ночь пахла мокрым камнем. Где-то вдалеке светили фонари, но их свет казался чужим, не для неё. Мариэль стояла на ступенях с узлом в руках и впервые почувствовала, как внутри поднимается то, что она так старательно держала весь вечер: боль, унижение, ярость, страх — всё вместе, спутанное, тяжёлое.
Она посмотрела на тёмные окна дома Дорнваль, где когда-то было её детство, и вдруг ясно поняла: это не дом. Дом не вычёркивает. Дом не молчит, когда тебя ломают. Дом не превращает тебя в свёрток вещей.
Она сделала шаг вниз. Потом ещё один.
И когда холодный ветер ударил ей в лицо, она наконец позволила себе одну мысль, простую и страшную: теперь она одна.