Хейнц Кёлер провел весь день у матери в больнице. Потом опять вышел на работу. Минуту-другую Гербер Петух искоса наблюдал за ним, но сказать ничего не сказал. Мальчишка-ученик, всей душой привязанный к Хейнцу, исчез. Куда и давно ли — было не ясно.
Рано утром, на второй день после выхода на работу, Хейнц неожиданно пришел к Томасу. Томас только-только вошел в мастерскую, Хейнц осунулся. В последний раз они виделись в заводской столовой, когда Хейнц ждал вестей от Вебера, а Томас — от Боланда. Вчера и позавчера Томас трудился не покладая рук. Оставался сверхурочно — многие по разным причинам не вышли на работу. Томас не мог заставить себя размышлять над происшедшими событиями, тем более обсуждать их. Вид Хейнца удивил, чуть ли не испугал его. Парень до неузнаваемости изменился со времени их последнего отрывочного разговора. Какое участие принимал Хейнц в событиях того злополучного дня, Томас все еще не знал.
— Томас, — невнятно пробормотал Хейнц, — дай мне, пожалуйста, твой рубанок, пожалуйста, дай.
Томас всегда лучше понимал Хейнца по выражению его глаз, чем слушая его задорные, легкомысленные, иной раз безрассудные, иной раз и умные речи. Сейчас в его взгляде не было ни безрассудства, ни задора. Хейнц просто с мольбой смотрел на Томаса.
— Чего тебе?
Его удивило, что Хейнц явился в мастерскую.
— Ладно, ничего, — сказал Хейнц, — я уйду. — И он зашагал к двери.
Минутой позже вошли два народных полицейских.
— Кто здесь Хейнц Кёлер? — спросили они.
— Да он только что отсюда вышел, — ответил Томас, — наверно, мимо вас прошел.
Томас глянул во двор. Хейнца уже держал полицейский. Томас побледнел не меньше Хейнца. Тот бросил на него тяжелый, словно ищущий поддержки взгляд, а когда его уводили, в этом взгляде сквозил упрек. Томас вдруг вспомнил мать Хейнца, женщину уже пожилую, и подумал: надо было ему удрать вовремя, если уж ему все здесь опротивело. И тут же в голове пронеслось: если он против завода выступил, значит, и я его арестовал. Значит, я тоже против него.
И вдруг с быстротою молнии — самые точные объяснения не привели бы к такому эффекту — он уразумел разницу между мыслью и поступком. В обыденной жизни одно вытекало из другого. Сейчас мысли разделялись бесконечными, грозными пространствами.
Эрнст без обиняков заявил:
— Они, верно, ждали Хейнца у прокатного. А он увидел их и не пошел в цех. К тебе побежал.
В последних его словах прозвучал упрек за прошлое.
— Штрукса уже можно допрашивать, он в состоянии отвечать на вопросы. Кёлер его едва не укокошил.
Томас забыл о своем благоразумном решении — отмалчиваться.
— Хейнц? Штрукса? Ну и брехня, ну и вздор, ты просто спятил.
— Так или иначе, а ему велели задержать Штрукса.
— Кто велел?
— Те, кто эту кашу заварил, ну, такие, как Вебер. За Вебером стоит его отец. За отцом — какой-нибудь шеф.
Томас ничего не ответил. Я упустил время, надо было поймать Хейнца на его язвительных рассуждениях да вправить ему мозги, чтобы понял, что разумно, а что нет. Я же его болтовне значения не придавал, вот и проглядел парня.
Он вдруг ощутил острую потребность поговорить с кем-нибудь. Только не с Эрнстом Крюгером. С учителем Вальдштейном? С Робертом Лозе? С Тони? Сжав зубы, он дорабатывал смену. Эрнст упорно пытался заговорить с ним, но Томас не отзывался.
Вечерело. Томас обедал у Эндерсов. Тони была на работе. Эндерсы не в пример многим старикам не любили жаловаться на свои беды. Фрау Эндерс кое-как выходила мужа, избитого на канале. Все, что он успел тогда заметить, черным по белому стояло в протоколе. Фрау Эндерс было не до разговоров. Она с грустью думала об Элле.
— Теперь и Хейнца арестовали, — с трудом выдавил из себя Томас.
— Он тоже виновен в ее смерти, — ответила фрау Эндерс.
Томас подумал: пожалуй, она права. Но от этого ему не стало ни спокойнее, ни легче.
Он прилег на кровать. Даже то, что он опять был один в комнате, не радовало его сегодня. Вебер был ему, конечно, противен, особенно теперь. Но и такое одиночество ничего доброго не сулило. Мысли не давали ему уснуть.
Вечером он еще раз заглянул к Эндерсам. У них сидел гость, Гюнтер Шанц, с забинтованной рукой. Томас вспомнил, что рассказывал Эрнст, — Гюнтер уцепился рукой за ворота, чтобы преградить дорогу смутьянам. Эрнст снова и снова повторял свой рассказ, дрожа от ярости, ему вторила невеста Гюнтера Эрна и брат невесты, хилый паренек, который преклонялся перед ним, как когда-то преклонялся брат Гюнтера Хейнер.