Глаза Паскала бежали по красиво написанным строчкам.
— А, стервец! — проговорил наконец ефрейтор. — Стефка хороша, дьявол ее забери! Показала нам обоим нос. Вот тебе и тихоня!
Данаил задумчиво добавил:
— Она одевалась красиво — импортная юбка и черная блузка с перламутровыми пуговицами. У нее на щеке большая родинка.
Отсюда, с недостроенного седьмого этажа, открывались дали, необозримые. Все вокруг наполнялось приятной теплотой приближающегося летнего зноя. Марица, разлившая свои воды по трем рукавам, скрывалась в тени пышных береговых верб.
— Таблетка, горькая пилюля для тебя это письмо, — заговорил Паскал. — Пташка один раз садится на плечо человека. Я тебе так скажу: ты бери пример с меня. Встретил я Гергану, мою ткачиху, дал себе слово: «Ноги ей буду мыть, а эту воду вместо водки пить, но никому ее не отдам. Она будет моей». И никто не посмеет к ней прикоснуться.
Данаил согнул левую руку, а правой пощупал немного вздувшиеся бицепсы.
— Тощий, как общественный баран. Кто знает, несомненно, Стефка и раньше крутила хвостом. А что ты можешь сделать, такой хилый?
Данаил стиснул держак газовой горелки и, прежде чем включать огненную струю, сказал:
— Почему? Женатый человек становится сильнее.
Капитан Чилев приглашал его в свободное время сыграть в шахматы в тени обвешанного плакатами и афишами клуба. Данаил играл как-то небрежно, не думая долго над каждым ходом, он дерзко атаковал, стараясь в несколько ходов заматовать короля противника. Капитан нервничал, злился, ругал себя за допущенные промахи и не мог понять, как этот щупленький паренек загоняет его в угол. Конечно, только потому, что он играет невнимательно.
— Еще одну?
— Как хотите, товарищ капитан.
Дуэль возобновилась. Данаил давал явные шансы на победу противнику, который стремился незамедлительно ими воспользоваться. Мало-помалу капитан понял тактику своего молодого противника, тактику, которая основывалась на безразличии к шахматной доске. Данаил как будто находился на наблюдательной вышке и оттуда шутя командовал своим подразделением. И в этой партии Чилев чувствовал присутствие аналитического ума, он выражался не в бахвальстве, не в сожалении, а в тихой улыбке или абсолютном молчании. И раздражение выливалось через короткие, сильные пальцы капитана — они слегка дрожали, когда он брал фигуру, чтобы сделать очередной ход.
— Ты учился в каком-нибудь техническом кружке? — делая очередной слабый ход конем, спросил Чилев.
Данаил утвердительно кивнул и небрежно продвинул пешку вперед. Банальный, обыкновенный ход, ничего не означавший. Но он заставил Чилева насторожиться.
— Ты не хотел бы вступить в наш шахматный клуб?
Данаил облокотился на спинку стула и сказал:
— Больше не хочется играть, товарищ капитан. Сегодня я что-то не в форме.
— Да уж не влюблен ли ты?
Данаил, опустив плечи, продолжал:
— Вы ставите мне мат, у меня только два хода. Победа за вами.
Капитан смущенно ответил:
— Пиррова победа. Это не очень приятно, мой мальчик. Настоящая победа добывается трудом.
— Может быть. Но вы прорвались в расположение моих фигур. В этом ваша заслуга.
— О, конечно, моя! Могу нападать, однако не могу обороняться.
Они вышли во двор. Знамена у главного входа трепетали на ветру, вдоль дорожек висели таблички с предупреждениями о соблюдении противопожарной безопасности. Здесь не хватало только одного лозунга: «Не засматривайтесь на молодых девчат, это огнеопасно!»
— Чем занимаются твои родители, Данаил?
— Мама — учительница, а отец у меня — плановик. А почему вы об этом спрашиваете?
Капитан кивнул молча, однако Данаил понял это как высказывание: «У тебя хорошие родители».
— Хорошие, — холодно продолжал он, — смотрели на меня как на начинающего ходить ребенка: ах, как бы не упал наш мальчик, как бы не подвернул ножку да не разбил бы нос! Однако я падал, да как еще падал! И голову себе пробивал, и нос расквашивал, один раз даже ногу сломал — прыгнул с дерева и… мама в обмороке.
Капитан Чилев нахмурился: ему не нравились слова Данаила.
— Родителей надо уважать, — сказал он.
— Что, всех без исключения? — улыбнувшись, ответил Данаил.
Капитан посмотрел на него строго и подумал: «Этот парень, видимо, решил никогда не давать надежд людям, которые на него рассчитывают. Он считает, что нужно жить независимо от воли тех, кто любит его и верит ему».