А ещё эта...
Недоразумение по имени Энн. С самого утра сидит, уткнувшись в монитор, будто в прятки играет. При появлении Оливера лишь пискнула: «Добрый день», и снова как мышь спряталась в свою воображаемую норку.
Девчонка, строящая из себя взрослую женщину. Хотя... Женщиной она была что надо. Вечно носит в офисе нелепые джинсы и свободные рубашки, а тут вдруг в платье показалась. Темноокая красавица, вплывшая в его дом, как принцесса со страниц сказочных книг. И не знаешь на что смотреть - на покатые плечи или нежные ножки.
Как легко было бы коснуться её тогда. Достать рукой и притянуть к себе. Такую колючую, непокорную, постоянно брыкающуюся, выводившую его на эмоции.
Что за наказание пришло в его владения и стало властвовать у входа в его кабинет?
Шальная мысль - она настолько близко, что точно не успеет убежать. Принудить ли её к любви с ним? Заставить? Разве эту строптивицу можно обуздать?
О, он бы этого хотел. Желал видеть её у себя, на себе. И пусть брыкается, сопротивляется, царапается. Пусть своим несносным поведением распаляет его желание. Это было так естественно, так притягательно.
Нет, требовалось остановиться, пока мысли не увели чересчур далеко.
То, что он невольно возбуждался от этой строптивицы было естественной реакцией на возмущение девчонки. Как иначе можно было пережить её непрестанные нападки на него, её острые зубки на своей плоти? Но кусаться он бы ей не позволил!
Или позволил?
Он бы занял её нежный ротик чем-нибудь поинтереснее укусов и возмущённых криков. Залепил бы его поцелуем, не позволяя отбрехаться от него. Сжать её такое нескладное, крупное для молодой женщины тело, припечатав к полу прямо в своём кабинете. Чтобы её вечно собранные в хвост волосы распластались тёмным водопадом, а глаза горели. О, они всегда горят, когда их обладательница негодует. Как же ему нравится наблюдать за ней в такие минуты. Как же прекрасна она в его глазах. Сама ведь, дурочка, не подозревает об этом. Наверняка нет.
Оливеру сложно было признаться самому себе в том, что у Энн почти наверняка кто-то был. Мужчина, романтика, секс. Нет, это находилось выше его сил. Внутри взревел зверь, недовольный этими мыслями. Она была одна, совершенно точно одна. Что-то незримо указывало на это. Её уныние, замкнутость, напускная холодность, вечная отстранённость и погружённость в работу.
Он так привык к лёгким на подъём девушкам, что поведение Энн казалось ему нелогичным, странным, даже подозрительным.
Всё в ней было не так. Но, чёрт побери, как же хотелось распалить эту замёрзшую печь. Она ведь может быть иной, он знает это. Она может гореть не хуже других девушек в его руках, может пылать чувствами, исходить страстью, истекать тающей глыбой льда под ослепительными лучами его желания.
Интересно, как пахнет её желание?
Да чёрт же ты подери! Что за напасть?
Видеть её! Дикая, ревущая потребность видеть её под собой. Стонущую, умоляющую, кричащую. Наматывать её мягкие локоны на кулак, растягивая по всей длине, заставляя её выгибаться ему навстречу, пусть бы и через силу, пусть бы и не желанно для неё. Заполнить её собой так, чтобы ей было неприятно. Чтобы воздуха не хватало от его толчков. Чтобы поплатилась за каждый косой взгляд и недовольно поджатые губы. Целовать эти самые губы, покусывая, щипая, карая за слова, когда-то сказанные поперёк его слова. Наказать за непослушание ему собой же.
Но нет.
Так просто взять её и принудить — это что-то неподвластное его пониманию. Все женщины, с которыми Оливера сталкивала жизнь сами были готовы прыгнуть в его постель или на рабочий стол по одному щелчку пальцев, с радостью и энтузиазмом. Все они пускали на него виды. Даже та бесхребетная Джен наверняка представляла его, Кана, когда заделывала ребёнка с мужем.
П-ха.
Так было всегда. Женщины сами хотели его, даже если эта связь очень быстро сходила на нет.
Энн тоже сама должна оказаться в его объятиях. Неважно где, главное чтобы под ним. По своей воле и сгорая от безумного желания. Вот это станет для неё настоящим унижением!
Падение горделивой сумасбродки. Что может быть лучше?
А потом он забудет её, вообще не станет даже смотреть в её сторону. Забудет несуразный образ, пропечатавшийся под веками, тембр голоса, порой вдруг начинавший звучать в тишине кабинета, поволоку ярких глаз, смотрящих на него словно бы из неоткуда. Забудет её. Может даже уволит.