Оливер не хотел исцеляться. Или не мог. Или не верил, что способен исцелиться.
Почему? А всё старо как мир.
Предательство - слово без цвета. Как хорошо Энн знала его значение, как глубоко ощутила его вкус. Отравление - вот с чем оно сравнимо. Когда берёшь протянутую тем, кому доверяешь, еду, а она оказывается отравленной. Проглатываешь яд быстро, а последствие ощущаешь очень долго. И вот лицо, давшее тебе яд, расплывается перед глазами в уродливой, гаденькой улыбочке.
Быстро ли после такого восстановишься? Скоро ли сможешь доверять другим? А если всё вновь повторится, дашь ли шанс людям в третий раз? В четвёртый? В пятый?
А бывает что и первого раза с лихвойдостаточно.
Энн не осуждала Оливера. Она смиренно наблюдала, как этот молодой мужчина, натолкнувшись на очередное предательство, уходит в себя, обрастая непроницаемой шкурой. Пусть и дальше ведёт себя как ни в чём небывало. Она точно знает, что он сломлен. И если мужчина не попытается вытащить себя сам из этой пропасти, то навсегда пропадёт в ней.
Но Энн зареклась спасать кого-либо, кроме себя. Лишнее усилие, от которого одни проблемы. Если распаляться на каждого, а уж тем более на такого законченного эгоиста, как Оливер Кан, кто соберёт и спасёт её саму? Да, она заступалась за Джен и прямо говорила Оливеру, что тирания подчинённых ни к чему хорошему не приведёт, она вступала с ним в конфронтацию, так что теперь, просто сложить руки и делать вид, что с её руководителем ничего не происходит?
Энн ломало от этого противоречия. Выворачивало изнутри от осознания того, что она неспособна помочь человеку, который слишком горд, чтобы попросить чьей-либо помощи.
«Зачем тебе это,- повторял внутренний голос,- Вспомни, как он придирался к тебе. Как был груб и какие слова бросал, чтобы задеть тебя. Он совершенно не думал о последствиях. К чему ты будешь пытаться помочь ненавистному тебе человеку?»
А потом она вспоминала тёплую ладонь, поглаживавшую её руки. Его обходительность, когда она бессовестно уснула в его доме. Завтрак на кухне, когда видела Кана небрежным после сна. Тогда он казался обыкновенным мужчиной. Да он и был обыкновенным мужчиной. И это определяет его с одной стороны - всё, что касалось личного он воспринимал всерьёз.
А с другой...
Энн постучалась в кабинет Оливера и не став ждать ответа, вошла внутрь. Хозяин кабинета восседал за столом грузной фигурой, и сосредоточенно заполнял какой-то лист. На вошедшую он не обратил никакого внимания, так как привык, что Энн оставляет ему документы и быстро покидает кабинет. Но не в этот раз.
Энн осторожно приблизилась к столу Оливера. Он мог вспыхнуть яростью в любой момент, но в последнее время сдерживался, будто внутреннего огня стало не хватать.
Ноль внимания на вошедшую. Хотя он должен был слышать её появление.
Тогда Энн обошла стол и приблизилась к самому Оливеру, всё ещё погружённому в документ. Женщина протянула руку и коснулась напряжённого плеча, заставив мужчину замереть. Авторучка остановилась на половине слова, а холодный взгляд прикипел к бумаге. Канн не ожидал этого от Энн, но вместе с тем...
Энн молчала. Слова не имели веса в такой ситуации. Слишком стандартным был бы набор фраз поддержки. Она помнила литры слов, что лились на неё саму, но облегчения не давали, а только давили своей ненужностью, неуместностью и формальностью.
Молчал и Оливер.
И снова женщина ощущала тепло, исходящее от его тела. Как приятно было находиться рядом с ним, не под пристальным ледяным взглядом, а просто рядом. Касаться его тела и наслаждаться теплом, словно находясь под солнцем. С таким человеком, как Оливер Кан и прохладное лето было нестрашно. Пугающая своей интимностью мысль, и вдруг мужчина перехватывает её ладонь и сжимает в руке, такой же горячей, как его тело. И всё становится не важно.
Слова, снова нужны слова, чтобы объясниться, рассказать, утешить и ободрить, но их нет. Есть лишь тишина офиса и горячая кожа, которую не хочется отпускать.