– Купила пару месяцев назад, чтобы не так скучать. Просто ужасно было жить одной в этой больничной квартире, вот я и решила завести питомца, – объяснила Флора.
Руби недоверчиво воззрилась на попугайчика через прутья клетки.
– Он на меня смотрит.
Птичка в ответ недовольно взмахнула крыльями. Мы оставили клетку в холле, а сами пошли кипятить чайник. Только мы расселись за кухонным столом, как раздался сигнал пейджера. Все мы автоматически потянулись к своим карманам и тут вспомнили, что сегодня выходной и мы не на работе.
– Наверное, это твой, – сказал я Руби, поскольку свой оставил наверху.
Сигнал раздался снова. Руби бросилась на поиски. Звук, однако, казался немного странным. Было в нем что-то необычное. Флора застенчиво улыбнулась.
– Хм… видите ли, я не все рассказала про Дедала. У него есть одна привычка… вообще, я бы сказала, что это даже талант…
– Твоя чертова птица, – воскликнула Руби, заходя на кухню с клеткой в руках, – изображает сигнал пейджера!
– Понимаешь, он научился, потому что мой пейджер все время срабатывал, когда лежал дома в выходные, – попыталась оправдаться Флора. – Вообще, Дедал очень хороший, честно.
– Я от него с ума сойду, – возмутилась Руби.
– Ничего, Макс же у нас будет психиатром, – пошутила Флора.
Но мы с Руби не засмеялись.
– Может, со временем он отвыкнет? – предположила Флора.
Птичка захлопала крыльями и снова издала ненавистный сигнал. Руби закатила глаза.
– Нас что, всю жизнь будет преследовать этот мерзкий звук? – прошипела она, уставившись на попугайчика. Дедал похлопал крыльями ей в ответ.
На финишной прямой
Вторник, 3 августа
Обратный отсчет начался. Где-то на подмостках толстая дама уже приготовилась петь гимн. Как все хорошее, мой первый год в роли врача подошел к концу. В отличие от всего хорошего, это был ад на земле. Хотя и случались моменты, когда каждая клетка в моем теле кричала бросить все и бежать, я остался. Пускай я никогда в жизни так тяжело не работал, пускай никогда не существовал на таком предельном минимуме еды и сна, это был удивительный опыт, особенно с учетом того, что я все-таки дошел до конца целым и невредимым. Я был свидетелем самых личных, самых интимных моментов в жизни моих пациентов, держал за руку умирающих, повидал подлинные человеческие трагедии. И в то же время я приобрел самые счастливые воспоминания, которые только можно получить от работы. Я многому научился. Главное – я теперь мастер внутривенных катетеров, поначалу причинявших мне, да и всем другим интернам, массу неприятностей. Могу ставить их хоть во сне: собственно, пару раз во время ночных дежурств я это уже делал.
Время летит стремительно. Утром я захожу попрощаться к Максине и трем Мэри.
– Ты же нас не забудешь, правда? – говорит Мэри 2, когда я протягиваю ей коробку шоколадных конфет.
Но я знаю, что завтра сюда придет новая команда интернов, которые будут соревноваться за их внимание, и очень скоро мы станем далеким воспоминанием, о котором редко кто говорит. Это они меня забудут, а не я. Доктор Пайк хлопает меня по спине, едва не сбивая с ног, и желает удачи. Барни пожимает руку.
Я продолжаю ходить по больнице, со всеми прощаясь. Остаюсь попозже, чтобы дождаться Суприю: она возвращается из лаборатории и должна еще успеть осмотреть последних пациентов. Мы с ней обнимаемся и обещаем не терять друг друга из виду.
– Спасибо за все, Макс, – говорит она.
– С тобой было приятно работать, – отвечаю я.
Секунду мы смотрим друг другу в глаза. Я знаю, что она чувствует. До начала работы мы были практически чужими, но здесь, в больнице, выросли и повзрослели вместе.
Я сообщаю пациентам, что ухожу. Миссис Патерсон почти так же рада, как я сам.
– О, значит, завтра вы станете настоящим врачом, – восклицает она, – ваша мама может вами гордиться.
– Нет, – поправляю я ее, пожалуй, немного резковато, – я уже настоящий врач, просто самый младший.
Но с завтрашнего дня – продолжаю про себя – я больше не буду салажонком в больничной иерархии. Толпы новоиспеченных докторов с горящими глазами, только-только со студенческой скамьи, наводнят отделения, куда их бросят, чтобы они выплыли или потонули, а я стану чуть более старшим младшим врачом.
– И меня зарегистрируют в Генеральном медицинском совете, – говорю я, чтобы произвести еще большее впечатление.
– О! – глаза ее расширяются. – А что это значит?
Тут она меня поймала.
– Ну, я заплачу 280 фунтов, и мое имя внесут в реестр, а если потом напортачу, то вычеркнут из него.
В таком свете внесение в реестр Генерального медицинского совета уже не кажется особенно привлекательной наградой за все, что я пережил в прошлом году.