Вторник, 21 октября
Майклу, тому юноше, прошлой ночью стало хуже, и его перевели в другую больницу. Я не знаю, что именно с ним произошло: вчера дежурила Суприя, она и сообщила мне новость этим утром. Такова профессия врача, но мне все равно трудно привыкнуть. Только что он был моим пациентом, а теперь уже нет. Вот так вот просто. Теперь он еще чей-то пациент, еще чья-то проблема. Но его история не выходит у меня из головы. Поскольку зацикливаться на пациентах непрофессионально, я никому об этом не говорю. Как не говорю о пене для бритья и одноразовом станке, которые принес ему; они, уже ненужные, лежат сейчас на дне моей сумки.
Четверг, 23 октября
Мистер Баттеруорт остается для меня загадкой: мне так и не удалось его раскусить. Часть меня хочет верить, что он стал таким, какой есть, из-за какой-то трагедии в прошлом. Следуя за ним по отделению, я прикидываю, что могло так на него повлиять. Может, мать никогда его не любила, может, любовь всей его жизни ушла от него, а может, жена сбежала с обаятельным пациентом, которого он спас от неминуемой смерти. А может, он просто такой человек – гнилое яблоко на древе медицины. Однако, хотя его навыки общения оставляют желать лучшего, как хирург он, кажется, хорош. Я, естественно, не могу судить, поскольку все мои знания о хирургии вполне уместились бы на обороте почтовой марки, и еще осталось бы, где лизнуть, чтобы прилепить ее на письмо в Главное медицинское управление. Но ему определенно нравится резать людей, так что выбор профессии был верным, иначе он давно уже прозябал бы в Бродмуре.
– Давай я тебе кое-что покажу, – ответила мне Труди сегодня, когда я попытался выведать у нее хоть какие-то сведения о личной жизни мистера Баттеруорта. – Ты когда-нибудь был у него в кабинете?
Я признался, что нет, никогда, и даже не знаю, где этот кабинет находится.
– Вот тут, – сказала она, открывая дверь слева от своего рабочего стола.
Внутри пахло мистером Баттеруортом, и настолько сильно, что я невольно обежал комнату глазами, дабы убедиться, что он не прячется где-нибудь в углу или за шкафом с документами. Все горизонтальные поверхности были завалены горами писем, бумаг и всевозможных журналов по хирургии.
– Смотри, – сказала она, указывая на полку возле стола. На ней стояла банка и фотография. Банка была из тех, что я видел в анатомическом музее медицинского факультета: в них демонстрировали зародышей или мозги.
– А что там? – спросил я, не решаясь взглянуть.
– Там, – торжествующе объявила она, – первый аппендикс, который он удалил. – А на фотографии его первая гемиколэктомия.
Я воззрился на снимок розовой кишки.
– Ужас какой, – пробормотал я.
– Да уж. А больше ты ничего не замечаешь?
Я оглядел кабинет еще раз и пожал плечами.
– Ни одной фотографии родных – жены или еще кого. Только это, – она взяла с полки банку с законсервированным аппендиксом и потрясла ею так, что содержимое за стеклом заколыхалось. – Этот парень женат на кишках. Они – его жизнь. Говорю тебе, он странный, – заявила она, подтверждая вывод, к которому я уже пришел самостоятельно.
Пятница, 24 октября
У людей, на мой взгляд, сложились неправильные представления о медицине и больницах, и все из-за отвратительных телепередач о врачах. Так что давайте-ка расставим все точки над i: я не выгляжу как Джордж Клуни, наша профессия нисколько не гламурная, и нет, мы не носимся стрелой, спасая людям жизни. Иногда я с трудом нахожу силы, чтобы просто почистить зубы.
Чего точно не покажут по телевизору, так это пациентов вроде миссис Дэвис. В основном потому, что люди не хотят видеть пациентов вроде миссис Дэвис, которая лежит в психиатрическом отделении. Не хочет ее видеть и мистер Баттеруорт. Его вызвали на осмотр: у пациентки была какая-то проблема с кишечником.