Рак пророс в пищевод и теперь затрудняет глотание. Мистер Прайс решил положить ее в больницу, чтобы удалить часть опухоли и поставить стент (небольшую пластиковую трубку) для обеспечения проходимости пищевода.
– Отчаянные времена – отчаянные меры, – говорит она, криво улыбаясь.
«Отчаянные – думаю я, – самое подходящее слово. Вот что плещется в ее огромных глазах – отчаяние, и только оно».
Четверг, 27 ноября
Можете мне поверить, нет ничего отвратительней, и одновременно ничего приятней, чем вскрывать нарыв. Мистер Фишер поступил к нам в страшных мучениях: в подмышечной впадине у него вспух большущий, горячий, красный бугор.
– Я умираю, доктор! По-моему, я прямо сейчас умру!
Молодые мужчины страшно пугаются от любого недомогания; они готовы «прямо сейчас умереть» от малейшей хвори. Осмотрев его вместе со Старой Кошелкой, я пытаюсь найти окошко в плотном графике наших операционных. Однако на сегодня все занято. Сообщаю Старой Кошелке, уже готовясь как-то обороняться на случай, если она обвинит в этом меня.
– Ты можешь вскрыть его здесь, – говорит она, не поднимая головы от бумаг, которые заполняет на столе в отделении скорой помощи.
– Простите, вы сказали «ты»? – переспрашиваю я, полагая, что ослышался.
Она смотрит на меня.
– Да, ты.
Сглатываю комок.
– Ладно. Но я никогда этого раньше не делал, – говорю ей, начиная паниковать.
Ощущение ужаса, к которому я тут успел привыкнуть, захлестывает меня словно цунами.
– Ничего, я за тобой присмотрю, – отвечает она.
Хм, сегодня что, кто-то наглотался таблеток доброты? – думаю я, глядя, как она откладывает бумаги в сторону и собирает инструменты, которые могут мне понадобиться. Такого я точно не ожидал.
– Ты у нас уже какое-то время, пора получить и кое-какие практические навыки в хирургии.
И тут она улыбается. Улыбается. Она. Я хватаюсь рукой за стоящий рядом сердечный монитор, на случай, если соберусь рухнуть в обморок от потрясения. И все следующие пятнадцать минут она стоит рядом, деликатно мною руководя и направляя, пока я делаю надрез и выдавливаю из нарыва тошнотворное творожистое содержимое. Похоже на то, как выжимаешь пасту из тюбика, только очень мерзко. Но в то же время невыразимо приятно. Типа как давить прыщ, только в гигантском масштабе.
После чая с печеньем мужчина отправляется домой, поблагодарив меня перед уходом. Удивительно! Случаются моменты, когда я прямо-таки люблю свою работу. И даже моменты, когда я люблю Старую Кошелку. Снова хватаюсь за ближайший сердечный монитор. Давай-ка полегче, это уже перебор.
Пятница, 28 ноября
Сегодня миссис Стоффелс умерла. Я был в другом отделении, разбирался с орущим от боли в животе шестилеткой. Медсестра сообщила мне о ее смерти по пейджеру. Я собирался заглянуть к ней сам, потому что на обходе стало ясно, что долго ей не протянуть. И опоздал. Сестры позвонили ее мужу, чтобы его предупредить, но он застрял в пробке и приехал, когда она уже скончалась. Слишком поздно, чтобы спасти ее от рака, и слишком поздно, чтобы попрощаться. Два самых грустных слова в любом языке: СЛИШКОМ ПОЗДНО.
Суббота, 29 ноября
Должен сделать признание: я немодный. И я сейчас не имею в виду фиолетовую рубашку в «огурцы», которую купил в момент помешательства на летней распродаже. Я понимаю, что это был faux pas (фр. «неверный шаг» – Прим. пер.), не говоря уже о галстуке в тон. Нет, это признание куда более шокирующее, особенно с учетом моего возраста и в целом либеральных взглядов на жизнь. Я говорю о наркотиках.
Обычно любые признания относительно наркотиков подразумевают присутствие полицейских и уже надетые наручники. Но мое – другого рода: я ненавижу любые наркотики и не собираюсь тратить время на людей, которые их употребляют. Сегодня мы с Руби ходили на вечеринку, точнее, она затащила меня туда.
– Будет очень весело. Мои друзья работают в пиар-службе, так что придет куча знаменитостей. Может, познакомишься с настоящей супермоделью, – сказала она, подмигнув. – Ну давай же, нам надо немного развеяться!
Примерно через час стало ясно, что большинство гостей роится вокруг туалета. Как будто это в порядке вещей. Наркотики в среде молодых профессионалов теперь абсолютно приемлемы. Если ты не бьешь посреди улицы пожилых дам по голове, чтобы заполучить их деньги, тебе никто и слова не скажет. И тут нужно пояснить. На самом деле, я выступаю не против обидчиков старушек, а против образованной, искушенной молодежи, считающей наркотики просто чем-то «нехорошим». Что-то я не слышал, чтобы они говорили, выходя из туалета: «О, я только что неплохо подкормил глобальную криминальную сеть, включающую детскую проституцию и международный бандитизм». Ведь это испортило бы вечеринку, правда же?