– А можно мне одеяло? – попросил он.
Я протянул ему одеяло с таким видом, будто не понимал, что он собирается провести остаток ночи на улице. Я чувствовал себя безжалостным и бессердечным, но не представлял, каким образом могу ему помочь. А еще я сердился на него за то, что, несмотря на профессиональную помощь и несколько последовательных госпитализаций, он по-прежнему оставался на самом дне. Не может система здравоохранения со своими ограниченными ресурсами быть еще и нянькой для таких вот персонажей, отмывать их и приводить в божеский вид, чтобы они вернулись к прежнему беспутному образу жизни. Если ты человек, то ты сам делаешь выбор и должен нести за него ответственность. С другой стороны, если ты врач, разве ты не должен проявлять сочувствие и помогать людям, попавшим в беду?
Он скрылся в морозной темени, двери за ним закрылись, а я пошел осматривать следующего пациента.
Среда, 3 марта
Сегодня ходили с Суприей выпить кофе в больничном буфете. Я наткнулся на нее в коридоре и был очень рад увидеть друга, да еще в таком же плачевном положении, что и я сам. По крайней мере, я так думал. Однако, не успели мы присесть за стол, как она начала пылко восхищаться профессией врача. Она обсудила свои сомнения с консультантом и с родными, и, по ее словам, получила поддержку. Ее точка зрения изменилась: теперь она убеждена, что медицина – именно то, чему ей хотелось бы посвятить свою жизнь. Она увидела свет в конце тоннеля. Отлично, что тут скажешь. Суприя тараторила с энтузиазмом новообращенного, пытаясь убедить меня в том, что работа врача нравится и мне тоже.
Но чем горячей она проповедовала, тем тяжелей мне становилось. Я слушал ее восторженные речи о том, что теперь ей больше нравится терапия, а не хирургия, и что постановка правильного диагноза увлекает не хуже детектива. Не то чтобы я думал по-другому. Просто я так не могу. Не могу не обращать внимания на бессмысленное бумагомарательство, неисчислимые протоколы, на стрессы и на тот факт, что у тебя вечно нет времени, а пациенты постепенно превращаются в раздражающую помеху, отвлекающую от заполнения карт и обходов отделений. На то, что все вокруг кажется таким холодным и бездушным, бессмысленным. Я порадовался за Суприю, но одновременно почувствовал, что она ускользает в какие-то другие сферы, куда мне доступ закрыт.
Четверг, 4 марта
– Смотри! – крикнула Мэри 2, когда я распахнул дверь кабинета.
Они соревновались, сколько мятных драже смогут затолкать в рот. Мэри 3 побеждала с большим отрывом.
Надеюсь, в следующей жизни мне повезет родиться больничной секретаршей.
Суббота, 6 марта
В эти выходные к нам вернулась Флора. Я страшно рад снова видеть ее.
– Ты в порядке, Макс? – спрашивает она.
– Как хорошо, что ты опять тут! – отвечаю я, преисполненный счастья от того, что она хоть ненадолго отвлечет меня от мыслей о работе.
Мы сидим с ней за кухонным столом, как в старые добрые времена, и вспоминаем учебу на медицинском факультете. Флора терпеть не может свою новую работу, и в глубине души я этому рад. Однако не хотелось бы превратить совместный уикенд в соревнования по самоуничижению. Надо прекратить думать о работе. Поэтому я прерываю ее сетования.
– Все будет хорошо. Не волнуйся, все знают, что первый год – самый тяжелый, и его надо просто пережить, а потом все наладится, – повторяю заученные фразы, словно автомат.
Я подозреваю, что Флору, как и меня, они нисколько не убеждают, но она этого не показывает.
– Будем надеяться, – отвечает она со вздохом.
Потом встает заварить нам чай и, обернувшись ко мне, сообщает:
– Знаешь, я больше не думаю о мертвецах.
– Каких мертвецах? – переспрашиваю я, предполагая, что это начало какой-то шутки.