– Родные миссис Вайятт очень рассержены. Они хотят, чтобы их мать поместили в отдельную палату, – объясняет медсестра, явившаяся в ординаторскую.
– И что я могу сделать? Я же не распоряжаюсь кроватями, – слабо возражаю я.
– Макс, они хотят поговорить с врачом. Угрожают подать жалобу.
Тяжело вздыхаю. Я уже знаю, что те, кто громче всех кричит, получают больше внимания вне зависимости от того, действительно ли нуждаются в нем или нет. Если ведешь себя грубо, скандалишь, угрожаешь подать жалобу, все начинают бегать вокруг тебя из страха быть уволенными, попасть под суд или опуститься на последнюю строчку в национальном рейтинге медицинских учреждений, в то время как пациенты, родня которых не поднимает шума, автоматически оказываются ниже в списке приоритетов.
– Вы доктор? – спрашивает сын миссис Вайятт, прежде чем я успеваю представиться.
– Да, – улыбаюсь ему в ответ.
– Доктор… как? – рычит он.
– Пембертон, – отвечаю, продолжая улыбаться из последних сил.
Кто-то другой из родных хватает меня за бейдж, прицепленный к брючному ремню, тянет его на себя и читает, вероятно, чтобы не дать мне соврать.
Ладно, с шутками покончено: они переходят к претензиям относительно лечения их матери. В действительности все сводится к тому, что ей не нравится больничная еда и соседи по палате. Тот факт, что это больница, а не отель, и что люди, которым действительно плохо, не обратят внимания даже на Чингисхана на соседней кровати, им, похоже, до лампочки. Я искренне считаю, что действия врачей можно подвергать критике, что у людей есть право задавать нам вопросы – это не проблема. Проблема в том, как они это делают. Даже люди с вполне разумными претензиями почему-то считают необходимым держаться агрессивно. Возможно, дело в том, что в наше время они из пациентов превратились в потребителей.
Нет нужды говорить, что я трачу полчаса на свиту мадам Вайятт, объясняя, что у нас нет свободных боксов, а если бы и были, она не настолько больна, чтобы на них претендовать. Они щурят глаза, тычут мне пальцами в грудь и угрожают подать жалобу. За эти 30 минут я ни разу не слышу простого «спасибо».
Господи, верни назад добрые старые времена!
Пятница, 23 апреля
Я сижу за кухонным столом с дрожащими руками, на грани слез, понимая, что хотя сегодняшнего происшествия следовало ожидать, я все равно к нему не подготовился. Да, оно было, по сути, неизбежно. У каждого врача есть право на одну серьезную ошибку, на один монументальный провал. Свой я сегодня совершил. И никогда его не забуду. Потому что из-за меня человек сейчас лежит в реанимации. Вина целиком и полностью на мне. Сегодня день Моей Большой Ошибки.
Вчера ночью я дежурил. Передавая мне дела, Льюис упомянул о пациентке, миссис Лэмприл, которой только что установили стент в пищеводе. Стент – это небольшая пластиковая трубка, которая, в данном случае, обеспечивает проходимость пищевода и не позволяет ему смыкаться под давлением. У миссис Лэмприл рак, опухоль давит на пищевод, мешая ей глотать, потому-то и установили стент. Это новая модель, о которой я слышал впервые. Льюис торопился, а меня постоянно отвлекал сигналящий пейджер. Он сказал, что пациентку недавно увезли на рентген, чтобы проверить, встал ли стент в правильное положение, поэтому, когда вечером придут готовые снимки, мне надо будет их внимательно изучить. Я понятия не имел, на что там смотреть, и Льюис, похоже, тоже.
– Мой консультант сказал просто убедиться, что стент не спустился в желудок, и все. Не волнуйся, если что-то будет не так, ты сразу заметишь.
Ладно, подумал я, и мы перешли к другим пациентам, которых он мне передавал. Около полуночи из отделения поступил вызов. Я в тот момент осматривал пациента, поступившего с инсультом. У меня никак не получалось взять кровь, кроме того, у него, похоже, была пневмония.