– Вот визитка, семья занимается частным извозом, попробуйте, я сам не пользовался, но вдруг повезет.
Повезло. Голос в трубке, принадлежавший классическому носителю среднерусских окающих говоров Владимиро-Поволжской группы по имени «Виталя», обещал отвезти в Болдино всего за пятьсот полновесных отечественных рублей.
В восемь утра к условленному месту, где уже топтались жаждущие логистических услуг, вместо обещанной иномарки подъехала не первой свежести синяя «Газель». Группа взволновалась, ибо количество присутствующих превышало количество посадочных мест. С водительского кресла величественно сполз субъект лет пятидесяти пяти. Ваня невольно залюбовался картиной, ибо Виталя был вылитый Пантагрюэль с иллюстрации Доре к бессмертному роману. Не только из-за наличия изумительного живота и высокой прически из густых волнистых волос, но и лица «необщего выражения». Было ощущение, что Виталя улыбается всей физиономией сразу – глазами, ушами, лбом и двумя подбородками. Торжественно объявил, что сегодня цена поездки семьсот, и приступил к отбору контингента. Одна пара отпала сама, другая утверждала, что звонили и договаривались. Правда, не с Виталей, а его женой. Получив резонную, в общем-то, отповедь, «что пусть тогда она Вас и катает», претенденты также слились. Виталя уперся взглядом в Ваню, тот осипшим голосом сказал, что тоже договаривался, и даже предъявил экран телефона.
– А я помню, – не глядя в телефон, с некоторой угрозой в голосе объявил Виталя. – Вы садитесь на переднее место.
Попытки Вани занять крайнюю правую точку у двери были пресечены невысоким человечком. Тот представился «другом Витали» Ашотом и заявил, что на данное место у него своеобразный абонемент. Виталя преференции Ашота подтвердил, что выражалось в освобождении последнего от платы за провоз. Взамен же Виталя требовал от Ашота, как командор Бендер от Шуры Балаганова, массы мелких услуг. Тот бегал за кофе, вставлял шланг в бак на заправке и поддерживал светскую беседу в дороге. Ване Ашот сразу объявил, что он армянин, но смуглое лицо имело явные эфиопские черты. Вспомнив, что вопросы крови, по утверждению Коровьева – самые сложные вопросы в мире, Ваня дал себе слово ничему не удивляться. После чего был втиснут между Виталей и его эфиопско-армянским другом. Экипаж двинулся в путь.
Виталя кружил над Ваней взглядом, как патрульный вертолет над нарушителями границы. Прелюдия продолжалась минут тридцать, после чего группа захвата перешла к ожидаемому допросу. Общался пока Виталя вежливо.
– В музей, судя по всему, едете. Странно, что в будний день. Наверное, литературу преподаете.
Ваня, чувствуя, как над ним нависает «бремя белого человека», желание попасть в музей подтвердил, от филологии же малодушно открестился. Ему крайне не хотелось выступать с очередным концертом, который обычно следовал после такого признания.
– Нет, я историк, – соврал Ваня, после чего расплата настигла его незамедлительно.
– А, историк!!! Так а хули ты едешь в этот музей? – Виталя, удостоверившись в наличии в «Газели» классического интеллигента, перешел «на ты» и одновременно – к Ваниному аутодафе. – Я тебе сейчас расскажу всю историю, бляха-муха, лучше всяких бубниловок в музее. Хочешь?
Ваня, сильно удивившись, что впервые литературоведческая информация требуется не от него, попросил сделать одолжение.
Виталя поерзал за рулем, откашлялся, проверил, хорошо ли его слышат пассажиры всего салона и с выражением приступил:
– Пушкин, хрен африканский, был тот еще хулиган. Но понять его можно! Это все из-за его тёщи, которая была та еще стерва! Что характерно – как все тёщи, бляха-муха. Она же, сука, долго за него Наташку не отдавала, а он-то парень молодой, горячий, говорю же – африканских корней, вот и ходил по окрестным бабам и девкам, а барину как откажешь? Некоторые, конечно и сами были не прочь поспать в барской кровати. Мы вот щас село Кистенево будем проезжать, ну, ты-то поэму должен знать – ну-ка, как называется.
– Ну, из поэм у него «Руслан и Людмила», «Исповедь»…
– Какая нафиг «Исповедь»? Говорю же тебе – Кистенево. «Дубровский» поэма называлась, «Ду-бров-ский».
– Позвольте, Виталий, протестую, «Дубровский» – это роман. Хотя и неоконченный.
– Ну, роман, правильно. А ты молодец, и вправду историк! – Ваня закашлялся. – Так вот, именно кистеневские мужики с кареты Пушкина, когда он тут остановился, сп…здили колеса. Все четыре штуки. За то, что он тут всех кистеневских баб и девок шпилил, когда проезжал к себе в Болдино. Ему пришлось надолго здесь задержаться, пока колеса новые доставили, так он «Дубровского» и написал. Только село в поэме, ну хрен с ним, романе исправил на Кистеневку. На кистеневском повороте выходит кто? Нет? Ну и правильно, нечего к этим разбойникам ездить.