Я себя помню где-то лет с пяти. Жили в бараке, который был переделан из бывших казарм, где лошадей держали. Повсюду шахты, по сути – рудники, справа угольные, слева, подозреваю – урановые. Туалет на улице – раз в месяц приезжала «говновозка», как мы ее называли, выкачивала отходы нашей никчемной деятельности. В погребе нашей «квартиры» зимой вода по колено, угольная печь, которая по моему недосмотру то и дело прогорает. В закутке сидит замерзшая бабуля, читает чудом сохранившиеся французские романы и в наказание за то, что я полдня ее морозил, гоняет меня по французским неправильным глаголам с окончанием на – re и – oir. Родители с работы голодные придут, их кормить надо, она меня готовить учила опять же по французским поваренным книгам. Такой вот дворянско-советский карамболь. Я свое право поступить в университет отрабатывал в доблестном Военно-Морском флоте, повестку вручили одновременно с аттестатом. Когда поступил – перестройка какая-то, вокруг недоросли зеленые, а у меня тоска зеленая. Отец умер, мама в глуши, олигархов или хотя бы бандитов в роду не наблюдается. Пробиваться нужно самому. И начал я все эти шахтерские поселки выбивать из себя, как летом у нас перед казармой выбивали пыль из ковров. Просто жег каленым железом. Все говорят – ему хорошо, у него от рождения память феноменальная, гены, все такое. А я только об одном мечтал – чтобы мне эту память отшибло напрочь, не всю, конечно, вот до университета – чтобы забыть эти казармы, помойку, куда угольную «жужелку» вываливали, сортир этот вонючий и воду под полом. Забыть навсегда, чтобы даже в снах не являлись. Учился как проклятый, поставил себе целью стать профессором, как мой дед. Вернуться… так сказать. Но главное – мечту отца реализовать, который был умнее многих известных мне… нам, то есть… доцентов с кандидатами, а его даже в приемную не пустили. Такой вот путь наверх.
Потом ты появилась. Ну, эту часть марлезонского балета тебе рассказывать не надо. Ты вот меня с того света вытащила, а я, прости и не обижайся – иногда думаю – а ради чего? Чего такого могу я тебе дать, когда ты могла только пальцем щелкнуть – и любой был бы у твоих ног!? А я, повторяю, не олигарх, не банкир, не миллионер. Мне, по сути, тебя каждый день завоевывать надо. Поэтому весь этот пафос – чтобы ты ни на секунду не сомневалась в том, что не ошиблась тогда… Что я могу дать, если не самое лучшее, то что-то такое, что не всегда можно купить за деньги. Это можно назвать… вкусом жизни, что ли? Поэтому, когда я отправляюсь в очередной поход за подвесками королевы, меня, помимо гордости, распирает смесь страха и восторга, словно кто-то из старого барака…
– … словно кто-то из старого барака шепчет – думал ли ты, простой провинциальный мальчик… я поняла, мой родной.
В Мескиту пошли с самого утра, к открытию, сразу после раннего завтрака. Пока Марьяна с видимым удовольствием уплетала картофельный омлет, по высоте походивший на православный кулич, Ваня внутренне метался между наставлениями доктора Баньоса и раскидистым натюрмортом шведского стола. Одержавшее трудную победу благоразумие остановило свой выбор на «tostado con tomate» – на золотистую корочку слегка поджаренного и еще теплого гренка была уложена карминная мякоть молотых томатов, сбрызнутых сверху солнечными каплями оливкового масла. Наблюдая за сооружавшим такую же композицию молодым испанцем, Ваня тоже потянулся было уложить сверху тончайшие лепестки амарантового хамона – но, вздохнув, отложил национальное блюдо обратно под удивленный взгляд кабальеро.