– Ну, этот она не продаст, – хмыкнул Ваня. – А если даже уговорить, он по-хорошему пару тысяч должен стоить, ему явно уже лет восемьдесят, а то и сто. Хэнд, не побоюсь этого слова, мэйд! Ладно, пошли… Кстати, ты заметила, что здесь, в Толедо, почти все площади имеют веерообразную форму?
– Oye, cariño, – раздался сзади хриплый голос. Старуха протягивала Марьяне сложенный веер.
– Я не могу… у нас нет столько денег… да и для Вас это, наверное, ценная вещь… память, – от волнения Марьяна мешала русские, испанские и английские слова. Торговка же, надвигаясь на кариньо, словно потрепанная каравелла к пристани, воткнула веер в Марьянину ладонь и крепко сложила ее своими старческими руками. Марьяна продолжала лепетать: «Обригадо, то есть грасиас, мучо грасиас… а кванто коста? Ну возьмите хоть сколько-нибудь». Но та лишь легонько подтолкнула cariño в спину, задав курс на музей-госпиталь…
– Странные какие-то совпадения начинаются, – Ваня оторвался от рекламного буклета, – как будто у нас тур по медицинским заведениям. Музей – бывшая больница, основана орденом госпитальеров. Но самое смешное или загадочное – сама решай – достраивал его архитектор Алонсо де Коваррубиас. Возможно, еще один предок нашего милейшего профессора Мануэля. Только с двумя «р».
– Все логично, – откликнулась Марьяна, – если кто-то строит госпитали, то должен же кто-то поставлять туда пациентов. Даже если они становятся музеями. Дальние потомки, даже однобуквенные – идеальный вариант. Я в археологический отдел не пойду. Чего там у нас с живописью?
– Очень хорошо у нас с живописью – Эль-Греко, Гойя, Рибера, Эскамилья, Коэльо какой-то, по имени Алонсо Санчес. Между прочим, придворный живописец короля Филиппа II. У него здесь отдельная экспозиция, временная, с экспонатами из Прадо. К юбилею. Ты смотри, эти китайцы как горох катятся, невозможно к картинам подойти.
– Это японцы. Их нужно понять и простить! У них короткие отпуска и жесткий график посещения достопримечательностей – за неделю впихивают то, что нормальные люди смотрят месяц. Вон, видишь, камеры работают нон-стоп. Они просто снимают все подряд, не вникая. Потом приезжают домой, там сверяются с программой и, наконец, осознают, где находились.
– Вот что прогресс всепроникающий с человеками делает! Пропусти их, пусть поснимают себе безмятежно! Вон картина освободилась, пойдем насладимся.
– Красавица. Смотри, веер как у меня, деревянный. Ну и жемчуг – почти.
Марьяна повернулась к Ване, сложила старушечий веер в руках, стараясь вытянуть пальцы как на картине, и слегка склонила голову. В зале установилась мертвая тишина. Ваня чуть не задохнулся. Японцы, как по команде, спрятали свои экш-камеры и вытащили откуда-то из-за пазух необъятные «Никоны». Оптика затрещала, как на красной дорожке Каннского фестиваля. Смотрительницы зала с криками «No se puede fotografiar» кинулись к новоявленным папарацци, но тоже остановились, как вкопанные. Марьяна поинтересовалась, что происходит.
– Ты ненормальная или реально ничего не замечаешь? Подожди, не двигайся, – Ваня подошел к Марьяне, забрал кверху ее волосы под ретикулой в высокую прическу. Стянул паланкин на шее, соорудив подобие воротника, поправил псевдожемчужное ожерелье. Японцы и смотрительницы зачарованно наблюдали за ним будто за художником, бросающим мазки на холст. Ваня, взглянув еще раз на картину, поправил веер и осторожно расправил тонкие пальцы Марьяны поверх деревянных гард. Полюбовавшись на свое творение, отошел в сторону и махнул японцам рукой. Снова раздалась пулеметная очередь. Подойдя к крайнему туристу, Ваня жестом попросил фотоаппарат, и тот с поклоном передал ему камеру. Подойдя к жене, Ваня поднес к ее глазам дисплей.
С фотографии Марьяне загадочно улыбались две идентичные женщины. Первая была в черно-золотом платье с высоким плоеным воротником. Сквозь прорези широких рукавов проглядывала шелковая подкладка цвета «бедра испуганной нимфы». С шеи спускалась перевязанная длинная нить крупного жемчуга. Вторую словно вытащили из этого жесткого бархатного корсета и, нарядив в джинсы и футболку, оставили ей обрывки подкладки, жемчужное ожерелье и ретикулу, под которой благородной ржавчиной вились непослушные волосы. Обретенная свобода сделала черты лица мягче, улыбку – ярче и раскованнее.
– «Дама с веером», холст, масло, тысяча пятьсот семидесятый, тысяча пятьсот… – Ваня покосился на Марьяну, – виноват, две тысячи… в общем, понятно. Точнее, уже ничего не понятно.