Не ради тебя.
Не ради тебя.
Казалось, что он готов был повторить это сотню раз, словно сам хотел, словно это было единственным способом в это поверить.
Гермиона решила, что больше не может молчать. Наверное, завтра она возненавидит себя за эти слова, но прямо сейчас захотелось сказать ему. Просто сказать…
– Давай начистоту, Малфой. Между нами что-то происходит.
Он рассмеялся, все еще стоя к ней спиной.
– О, правда что ли?
Гермиона обняла себя руками. Ее все еще знобило, мокрая рубашка противно липла к телу, но сильнее всего ей хотелось сейчас разодрать на клочки его спокойствие. Пусть он отрицает все – она этого делать не собирается. Плюнула в спину:
– Даже Метка Волан-де-Морта не исправит тот факт, что ты – трус, который не может самому себе признаться в своих желаниях.
Она вскрикнула от того, как быстро он оказался рядом. Серые глаза сверкнули густой липкой злостью, и он сжал ее шею двумя руками так, словно собрался задушить. Губы вытянулись в полоску.
– Думаешь, что все знаешь, Грейнджер?
Она обхватила его руки своими. Несмотря на то, что на улице было холодно, его пальцы в сравнении с ее были теплыми, почти горячими.
– Собираешься отрицать это? Скажешь, что у тебя нет Метки?
– Ты все еще думаешь, что сможешь заставить меня признаться? Ты глупая. Такая глупая, что мне смешно.
Его руки на ее коже горели. Гермиона почувствовала, что его хватка ослабла, но он не отпускал ее, только смотрел на самое дно ее глаз, словно собирался утопить, и она бы плюнула ему в лицо за то, что он так уверен в себе, но у нее не выходило даже дышать нормально. Она тонула.
– Да ты вообще ни в чем не способен признаться.
– Лучше бы тебе молчать.
Зачем он был так близко? Зачем пах так вызывающе: костром, шоколадом, горько-крепким одеколоном и осенними листьями, присыпанными первым снегом? Зачем он так смотрел на нее, зачем трогал? Зачем он все это делал, если ничего не чувствовал, если сам себе после этого был противен?
– Давай, Малфой, – она, наверное, с ума сошла. Или жить устала, потому что провоцировала его прямо сейчас, как будто купила себе еще одну жизнь. – Уйди от ответа, как и всегда.
– Да, – когда он сказал это, его зубы скрипнули. Каждое слово было подобно мазку чернил на бумаге – черное, не выводимое. Он смотрел в ее глаза – высокий, разозленный, красивый, и неясно, чего в его взгляде было больше – ненависти или желания выговориться. – Что-то происходит. Хочешь знать, что?
Она кивнула, не в силах перебороть этот холод, что скреб кожу и внутренности. И если бы сейчас ее снова толкнули в воду или окунули в наполненный льдом бочонок, то не было бы так холодно, как от его взгляда.
– Я бы трахнул тебя, Грейнджер, – его голос стал хриплым, речь слегка торопливой, как будто он спешил сказать, не желая передумать. – Признаюсь, лето выдалось паршивым, я бы трахнул тебя, чтобы выпустить пар. Чтобы перестать плавать в грязи там, под ребрами, а искупаться здесь, – он отпустил одну руку и показал на свое тело, как бы уточняя. – Да, было бы грязно, но я бы вытерпел, – Гермиона почувствовала, как в горле заклокотала непроизнесенная злость. Каждое его слово било по лицу и по самолюбию, и она проглатывала их, как проглатывала в детстве невкусные лекарства, потому что сама виновата. Ходила по лужам – пей горькие лекарства. Задала Малфою вопрос. Слушай. – Ты бы орала подо мной. Лежала бы и вопила, и была бы сама себе противна, потому что, ты же у нас такая правильная. Хорошая девочка с отличными оценками. Я бы выебал тебя, а ты бы попросила добавки.
Она дернулась, вырываясь, Малфой вцепился в ее запястье и сжал его что есть сил.
– Нет уж, – прорычал прямо в ухо, обжег дыханием. – Слушай. Я бы кончил тебе на лицо. Моя сперма стекала бы с твоих ресниц. Ты бы слизывала ее языком со своего подбородка и губ. И стонала…
Его губы коснулись воздуха рядом с мочкой ее уха – невесомо, сладко. Она почувствовала, как приторно-влажный воздух сдавил виски и как чужие слова и прикосновения влили в вены дрожь и парализующее возбуждение.
Нет, Гермиона, только не это.
Только не слушай его, только не ведись.
Она отклонила голову, чтобы снова увидеть его лицо.
– Ты больной, – прошептала она.
Он смотрел, как шевелятся ее губы. Наверное, они были синими от холода и влажными от того, что она облизывала их один раз за другим. Пальцы на ее запястье сжались сильнее, вторая рука слизеринца легла на ее подбородок… Просто рывок, одно движение за руку и на себя.
– Не смей… – начала она, но он уже сминал ее губы своими – грубо и больно, словно хотел загрызть.
Привкус чужого безумия обжег язык. Гермиона надавила ладонью на его грудь, отталкивая. Малфой разорвал поцелуй так же резко, и его хохот разлетелся по воздуху.
Он как будто сходил с ума. Смеялся, не в силах устоять на месте – хохотал, сгибаясь пополам, смотрел то на нее, то в истыканное звездами ночное небо, рылся ладонями в своих волосах…
– Малфой.
– УМОЛКНИ!
Он посмотрел на нее и почти зарычал. Она готова была поклясться, что он загрызет ее прямо сейчас – замерзшую, грязную. Он дышал полной грудью, шум его дыхания перемалывал в труху все то здравое, что оставалось еще в Гермионе. Крошил в пыль уважение к себе, силу воли, гордость. На куски, лоскуты, в щепки.
Она всхлипнула. Господи, за что? А потом бросилась к нему и обхватила за шею, целуя. Он прохрипел что-то в ее губы и вцепился в мокрую ткань рубашки на ее талии, сдавил, прижал к себе, заломил так сильно, что она услышала скрип собственных позвонков.
Горячий язык толкнулся в ее рот, и она сдалась.
Она отхлещет себя по щекам, отдерет остатки души от пола – завтра, все это завтра. А сегодня только зарываться в его волосы и стонать, как не стонала никогда, даже когда оставалась наедине сама с собой и трогала себя между ног дрожащими от возбуждения пальцами.
Его губы сводили ее с ума, словно не он три минуты назад плевался этими губами в ее адрес – говорил грязь, поливал дерьмом, втаптывал в землю.
Она отстранилась, чтобы захватить немного воздуха ртом, но он зарычал – зарычал, как зверь – и буквально вжал ее в свое тело. Стало больно в груди. Это было так странно, дико и неправильно – желать погрузиться в него с головой и хотеть разреветься одновременно. От потребности, от собственной слабости, от того, что его язык творил с ее ртом, а губы – с губами. Она застонала, когда его руки скользнули вверх по ее спине. Одна ладонь застыла в районе шеи, а вторая запуталась в мокрых от воды волосах.
Ближе.
Сильнее.
Еще немного, еще чуть-чуть безумия, желания, еще немного...
Пожалуйста.
Ей так хотелось.
Казалось, что целоваться глубже уже невозможно, но с каждой секундой и выдохом он вылизывал ее рот все более страстно, напористо, несдержанно.
Она так отчаянно желала найти в себе силы и прекратить все это. Крик бессилия рвался из груди, но получались лишь стоны, лишь хрипы, лишь тихие, томные выдохи.
Слабая, глупая, дура, дура, ДУРА!
– Малфой, подожди, – только Бог знает, как ей удалось оторвать свои губы от его губ.
Он застыл, тяжело дыша. Он так дышал, что ей не хватило бы слов, чтобы описать это. Он так выглядел, что она готова была саму себя приговорить к смерти. Взъерошенные ее руками волосы, пульсирующие от поцелуев губы… Красивый, Боже. До смерти красивый.
Его ресницы дрожали, но он смотрел куда-то мимо ее лица. Она пыталась прочитать его эмоции – хоть одну, но он был словно запечатан. Белый, непробиваемый. Одна сплошная броня или стекло, сквозь которое невозможно ничего услышать.
– Ты дрожишь, – прошептал он.
Она посмотрела на свои руки, которые все еще крепко впивались в ткань колючего свитера на его плечах. Она дрожала, да. Ей было холодно. А вот он весь горел, словно только что взорвался огнем там, внутри, под фарфоровой кожей.
– Холодно…
Она опустила ресницы. Она чувствовала, как пар выходит из ее рта, но не могла открыть глаза, чтобы увидеть. Ладони Малфоя соскользнули с ее талии. Гермиона выдохнула чуть громче, чем хотела бы.
Стало так тихо.
Запретный лес, Черное озеро, Хогвартс, хижина Хагрида – все словно погрузилось в забвение. Даже совы не ухали, а остатки поленьев в костре у шатра уже перестали трещать.
Малфой зашевелился.
Гермиона открыла глаза и посмотрела на него. Он все еще стоял так близко, что пар из его рта смешивался с ее собственным паром, когда они синхронно вдыхали и выдыхали.