ПОШЛА ВОН.
Не бойся меня, ведь я – это ты. Чем пахнет твоя Амортенция?
Зачем тебе это? Если ты – это я, зачем тебе это, Тень?
Чем пахнет твоя Амортенция?
– Мне придется снять с тебя баллы.
Малфой закрыл глаза.
Он хотел спросить у Тени, мерещится ли ему этого голос, но Тень затихла. Как по щелчку, сука.
И голос… не мерещился.
– Свали.
– Уже ночь.
– Я заметил, Грейнджер, потому что вокруг темно.
Темно, как у него под ребрами. Темно, грязно, мокро, холодно. Он сам, блять, как эта осень – сырой и нихуя не понимающий. Проходящий. Есть лето и зима – жара и холод. А он что-то между сейчас.
Он услышал шорох ее мантии, видимо, она села на одну из ступенек на лестнице.
– Что там в классе произошло?
– Блять, вы сговорились или что?
Ха-ха, Малфой, мы сговорились, да.
ЗАТКНИСЬ.
– Что?
– Свали, дура.
Посчитай со мной до пяти.
Заткнись.
Посчитай. Сколько еще, Малфой?
Он все так же лежал, закрыв глаза, дождь все так же раскалывал небо…
Он думал о словах Тени и о том, что Блейз знает. И Пэнси знает. Даже ебучая Тень…
– Хочешь знать, что я подслушала сегодня, когда ты ушел?
– Не хочу.
– Пэнси сказала Блейзу, что ты другой. Раньше был. Что ты… возил ее на пляж однажды. Это правда?
Правда. Он возил ее на пляж прошлым летом, когда еще не было Метки, Задания, не было переплетения черных линий на его предплечье, он был другим тогда, да. Он возил Пэнс на пляж. Нет, они не смеялись и не бегали, рассекая волны, они просто были там. Просто смотрели на закат. Говорили. Как будто они обычные подростки, а не кто-то, чьи внутренности еще до рождения прогнили насквозь.
– Да.
– И куда же делся тот Малфой?
– Тебе-то, блять, какое дело?
Он встал на ноги и засмеялся, потому что больше не мог выносить звука ее голоса. Он чувствовал, как липнет к телу мокрая мантия, как ноги начинает ломить – сколько часов он пролежал вот так, не поднимаясь?
– Почему ты такой?! – она подошла к нему и встала напротив, заглядывая в глаза. – Из-за Метки? Если так, то…
– ДА УМОЛКНЕШЬ ТЫ ИЛИ НЕТ? Хочешь видеть Метку? Вот, смотри! – он закатил рукав, не успев подумать. Тень предупреждающе шикнула, но он отогнал ее прочь и вытянул вперед руку так, чтобы выведенная завитками змея и череп оказались прямо на уровне ее глаз.
Она открыла рот, испуганно моргая.
– Довольна?
– Думаешь, я не знала? – он улыбнулся, услышав, как задрожал ее голос.
– Боишься меня теперь?
– Нет!
Он схватил ее за плечи раньше, чем успел подумать:
– А должна, блять, бояться, должна!
Она заморгала и помотала головой так, словно не верила его словам.
И шепотом:
– Но почему?
Ее глаза сверкнули. Он застыл, рассматривая ее лицо в почти кромешной темноте. Ее ресницы, не тронутые косметикой, но все равно длинные и изогнутые. Ее губы, потрескавшиеся и почти синие сейчас из-за холода. Ее волосы, сцепленные на затылке волшебной палочкой вместо шпильки – несуразная, глупая, откуда вообще такие берутся?
Я собираюсь озвучить это, Малфой.
Ты не посмеешь…
Блейз знает. Пэнси знает. Скоро поймут и все остальные.
МолчимолчимолчиМОЛЧИ
Ты влюбился в нее.
И запах роз – как пощечина.
Он толкнул ее в стену с такой силой, что услышал хруст. Она вскрикнула, но не от боли, а, скорее, от неожиданности.
– Хочешь знать, почему?
Он шел в ее сторону и наслаждался тем, как любопытство, непонимание на ее лице сменяется страхом.
– Не подходи, псих.
Догоняешь, да? Ебаная дура, куда ты лезла вообще, куда?
– Ты как болото, Грейнджер, ты в курсе? Хотя, нет, постой, не так. В болоте грязи меньше.
Навис над ней, секунду помедлил, принюхиваясь, как к добыче, а потом рванул в обе стороны мантию на ее груди. Грязнокровка заорала, треск ткани смешался со звуком ее голоса, отскочил от каменных стен и сиганул с башни, растворяясь в дождевых каплях.
Она толкнула его, и он оступился на долю секунды, а потом рассмеялся, поймав ее за локоть при попытке свалить.
– Постой, куда собралась, – наклонился, вытащил палочку из пучка ее волос, бросил в сторону. Уткнулся носом в мягкую кудрявую гриву. Противный запах роз ударил по голове, раскалывая череп на две равные части. – Ты хотела знать почему, я покажу.
– Уже не хочу, и ты… Отвали, Малфой, по-хорошему. Отвали!
Он видел вырез ее рубашки и расстегнутый красно-золотой галстук, просто так болтающийся на плечах. Это заводило. Этот сучий кровавый цвет ее факультета – храбрость. Какая к хренам храбрость, когда вот она – ревет и истекает соплями? А еще провоцировала его утром, жрала это яблоко, хихикала и про-во-ци-ро-ва-ла.
Потянулся, чтобы схватиться за пуговицы, получил по лицу и зарычал, не выдержав.
Грязнокровка замахнулась, чтобы врезать снова, но он скрутил ее руки своей одной и продолжил смеяться, чувствуя, как по венам растекается что-то черное и противное, словно чернила.
Это то чего ты хочешь?
Да, Тень. Это то, чего я хочу.
Станет легче, будет проще. Станет, да, обязательно станет. Должно стать легче, пусть станет, пожалуйста…
Повалил ее на пол, а она принялась брыкаться, царапаться, кричать. Словно у нее был шанс, ей-богу. Он был сильнее, он был под ДОЗОЙ, как она вообще могла подумать, что сможет перебороть его?
Пуговицы ее рубашки покатились по полу, стуча. Он придавил ее своим телом, вцепился пальцами в края ее юбки и задрал ее вверх.
Она орала. Она вопила, но он был уверен, что никто не услышит ее ни в замке, ни снаружи. Была ночь, они были высоко, гремел гром и шум дождя вперемешку с ветром заглушал все звуки.
Идеально.
– Ты воняешь, Грейнджер.
Ты так охуенно воняешь собой, розами, страхом…
– ПУСТИ МЕНЯ!
Ее ноги под ним постоянно двигались, и, пока он расстегивал свои брюки, чертыхаясь и пытаясь удержать ее под собой, она медленно теряла силы, теряла голос, захлебывалась в собственных обессиленных хрипах и слезах. И выглядела так, блять, правильно-испуганно-истерично-непокорно, словно создана для него. Такая. Именно такая. Мокрая и полуживая от страха и унижения. Его, его грязнокровка.
Когда он, содрав с нее трусы, в первый раз толкнулся в ее извивающееся из последних сил тело, грязнокровка издала такой визг, что Малфой подумал, что сейчас оглохнет. У него зазвенело в ушах, крик рассыпался на кристаллы и воткнулся в его кожу, подобно крошечным осколкам стекла.
Но на этом все. Она не орала больше – она не могла. Сорвала голос или хуй знает, что еще.
А он чувствовал себя так, словно у него передоз.
Она была тесной и… да. Нетронутой.
Сука.
Она была девственницей.
– Помнишь, на третьем курсе, – он не видел ее лица, только слышал голос, потому что сидел, подперев ее спину своей. – Защиту от темных сил вел профессор Люпин.
– Да.
Малфой посмотрел на свои руки. Они были в крови, и он долго пытался понять, откуда она взялась… Ах, да. Разодранные запястья. Еще днем расчесал, а вот сейчас задел, наверное, фиг его знает… Кровь текла прямо на пол – чистая, как хрусталь.
– Вместо экзамена в конце года он сделал для нас полосу препятствий, где на каждом этапе нас встречало какое-то существо: водяной черт, карлики и болотный призрак. В конце… в конце был боггарт, и перед каждым из нас он превращался в самый худший кошмар. В самый большой страх.
Он не понимал, как у нее вообще выходило говорить, ведь она сорвала голос. Она говорила шепотом, наверное. Он не мог разобрать.
– Помню.
– В кого превратился твой боггарт?
Драко напрягся, пытаясь вспомнить. Его лихорадило, дождь усилился, и они оба были грязными, мокрыми и в крови. Он чувствовал, как дрожит ее спина, прижатая к его спине.
– В отца.
И не просто в отца – в разочарованного в нем отца. В тринадцать это было его самым главным кошмаром.
Грейнджер рассмеялась беззвучно. А, может, это и не было смехом вовсе.
– А мой в профессора Макгонагалл, которая сообщает, что я провалила все экзамены. Это было три года назад. Больше всего на свете я боялась, что провалю экзамены, смешно, правда? – Она затихла. Малфой повернул голову, чтобы услышать ее следующие слова. Он знал, что она скажет – знал. Но ему хотелось быть уверенным. – Поставь передо мной боггарта сейчас, и он станет тобой.