Давай, Малфой. Давай, покажи ему.
– И даже не пытайся сказать, что он принадлежит Забини, Нотту или еще какому-то слизеринцу – я не поверю.
– Почему ты думаешь, что я собираюсь вообще что-либо говорить тебе по этому поводу?
Драко поднял глаза.
– Это твоя вещь. Ты дал ее ей. Я видел ее в ту ночь после Хэллоуина. Она возвращалась в комнату мокрая и в твоем свитере. Она не видела меня, но я ее видел, и сейчас с ней что-то происходит, – Поттер снова подошел к нему вплотную. – Если ты приблизишься к ней, Малфой, я тебя убью.
Малфой рассмеялся, сминая свитер в руке с такой силой, что, казалось, ногти вот-вот прорвут плотную ткань.
А потом плевками, пощечинами, комками грязи в лицо – так, как он это любит. Убойной дозой прямиком в вены сквозь тоненькие проколы в коже:
– Я бы с бОльшей радостью выеб садового гнома, чем твою грязнокровную шлюхоподобную подружку. Я не Уизли, который довольствуется объедками, найденными на помойке, мне нужно только лучшее, так что можешь быть спокоен – к твоей драгоценной Грейнджер я не имею никакого отношения, а это, – он впихнул свитер в руки гриффиндорца, – можешь вернуть туда, где ты его взял, уверен, кем бы ни был тот слизеринец – носить его после Грейнджер он не станет.
Развернулся и ушел. Пока не наговорил лишнего, пока не сорвался и не начал трясти за плечи, выпытывая, спрашивая, что значат его слова «С ней что-то происходит»! Быстрее, по ступенькам вниз и вниз, пока прохлада подземелья не вплетется в волосы, не освежит и не остудит. Прижался спиной к холодной стене и сам не заметил, как сполз по ней на пол, хватаясь за шею.
Тише, мальчик, я здесь.
Тише.
Тише.
Что происходило после этого, Драко не смог бы вспомнить без Омута памяти. Все стало расплываться в разы сильнее, он жил как-то машинально, словно на автомате, учился и что-то делал, но потом забывал об этом. Все стало серым и блеклым, как тучи на небе, что с каждым днем обрушивало на Хогвартс все больше и больше снега.
В ту ночь во время разговора с Поттером он получил – не дозу, нет – что-то, что действовало в обратном порядке. Выкачивало силы, а не дарило их, делало слабым, отнимало желание вообще как-либо существовать.
Все покатилось куда-то в пекло.
Он знал, что старосты устраивают праздник начала зимы в Хогсмиде, но не участвовал в этом. Во-первых, как показывает практика, праздники – это не его среда. Во-вторых, праздник зимы, серьезно? В-третьих, всю эту фигню взяла на себя Грейнджер (кто бы сомневался), и последнее, что ему было нужно в этой жизни – как-то пересекаться с ней. Последние патрулирования он проводил с Пэнси, на совместных уроках садился максимально далеко от гриффиндорской сучки, да и она, судя по тому, насколько прозрачными были ее взгляды, стоило ей посмотреть хотя бы приблизительно в его сторону, не горела желанием общаться.
Ну и хер с ней.
Мучила ли Драко совесть? Спросите для начала, что это вообще такое – совесть? Тогда, быть может, он ответил бы вам – нет, не мучила. Потому что, откровенно говоря, эта блядь сама напросилась, и, если обратить на нее внимание (а он не собирался, конечно же), то можно заметить, что она не очень-то переживает о поруганной чести. Вон, носится, что-то организовывает, зубрит и таскает Поттеру и Уизли жратву на тренировки. Так что он ей, можно сказать, сделал одолжение. А то до старости бы проходила запечатанной.
Дело было в другом. Он не хотел признавать это, но Тень делала это за него. То, что ему было нужно, то, что наполняло его жизнью и помогало чувствовать себя целым и настоящим – его доза, его капля чужих слез и дрожи, его потребность… Она не утолялась. Грейнджер перестала быть в зоне его досягаемости, вернее, она была, она постоянно маячила рядом, но она больше не была доступной для его слов, взглядов, для его яда. И дозы больше не было. Ничего не помогало, как бы Драко не пытался, как бы не лез из кожи вон, унижая Пэнс, обвиняя Крэбба и Гойла в их тупости – ничего. Кто-то из ребят рассказывал, что в мире маглов наркоманы постоянно повышают дозу наркотика, чтобы поддерживать то самое состояние, а он этого сделать не мог. Только она могла помочь ему почувствовать, только ее он мог заставить дать ТО САМОЕ, но ее больше не было.
Тень грызла его. Теперь она была рядом постоянно, и она все время смеялась, издевалась, разъедая мысли в его голове. И ладно, если бы она просто говорила с ним – ему нравилось говорить с Тенью, – но все ее разговоры сводились к Грейнджер, и это было невыносимо.
Ты скучаешь по ней.
Зачем ты отдал Поттеру тот свитер, он, наверное, пах грязнокровкой.
Малфой, ты жалеешь?
Не нужно было трогать ее.
Ладно, не кори себя, зато ты попробовал ее.
… и ты попробовал бы снова, правда?
Он больше не отвечал ей, просто слушал, даже рот ей не затыкал. Какой смысл? Он знал, какой ответ получил бы: «Я – это ты». Ему и без того было противно и мерзко, ведь даже спустя несколько недель казалось, что он весь в грязи, а еще ему снилось, что Грейнджер не сопротивляется… Что она обхватывает ногами его бедра и подается навстречу, крепко сжимая внутри его член… Стонет так похабно и по-блядски, что Драко готов кончать в нее раз за разом…
Ох, черт, да. Да, он попробовал бы снова. Попробовал бы Грейнджер снова.
Гермиона поправила сумку на плече и всмотрелась в толпу: Гарри должен был догнать ее на выходе из замка, чтобы они вместе смогли пойти в Хогсмид. Из замка выходили дети младших курсов в сопровождении преподавателей, старшекурсники небольшими кучками высыпали в заснеженный дворик, все еще теплое солнце упорно боролось за право светить, но мелкие тучки собирались вокруг него, каждые две минуты погружая все в пасмурную хмурость. Было свежо и тепло, и Гермиона подумала, что, возможно, она зря надела такую теплую куртку, хотя, если мероприятие продлится до темноты, она точно не замерзнет.
– Гермиона! – Гарри помахал ей и стал пробираться вперед сквозь толпу. На нем не было шапки, как и на ней, мелкие снежинки путались в его растрепанных волосах, а очки слегка запотели.
Гермиона помахала в ответ и потуже затянула на шее гриффиндорский шарф.
– Прости, – запыхавшись, сказал он и остановился рядом с ней. – Нужно было зайти к Дамблдору.
– Он не против, чтобы ты отдохнул сегодня?
– Он сказал, что превратит меня в блевательный батончик, если я снова останусь в школе. – Гермиона хихикнула. Гарри, наконец, отдышался и чуть нахмурил брови: – Ты в порядке?
Гермиона с осуждением посмотрела на него:
– Ты задаешь мне этот вопрос каждый день на протяжении месяца, может, хватит уже? Я в порядке, почему я не должна быть в порядке?
Гарри прищурился:
– Даже несмотря на это? – он кивнул в сторону Рональда, который прижимал Лаванду Браун к стене и что-то шептал ей на ухо.
– Даже несмотря на это, – мимо них прошли, держась за руку, Джинни и Дин, и у Поттера покраснели кончики ушей. Может быть, от холода – Гермиона не была уверена. – А ты? В порядке?
– Давай ты замолчишь?
– Око за око!
Они рассмеялись и медленно побрели по дорожке в сторону деревни. Их обгоняли более шустрые студенты, которым не терпелось попасть в «Сладкое королевство» или в «Три метлы». Гермиона взяла Гарри под руку и глубоко вздохнула.
Она не могла точно сказать, когда перестала чувствовать что-либо к Рону. Он помирился с Лавандой (снова!), и она вдруг обнаружила, что ее не злит это, а наоборот, забавляет. Эти двое были очень странной парочкой, но, судя по тому, с какими мерзкими звуками они целовались – чувствовали себя комфортно в компании друг друга. Так почему это должно было ее злить?
У нее выдался насыщенный месяц, который она сама старалась по максимуму забить какими угодно делами – лишь бы перестать думать. Наверное, она вызубрила всю школьную программу за этот год, потому что, кажется, Снейп лишил ее баллов за всезнайство. А еще дела старостата – она освободила остальных старост практически ото всех занятий, в очередной раз решив, что сделать хорошо – это значит сделать самой.
Нет, она не собиралась выбрасывать случившееся из головы, но и жалеть себя тоже не собиралась.
В ту ночь она так и сидела в Астрономической башне до тех пор, пока не перестала чувствовать свои руки от холода. Ей казалось, что у нее замерзло все – не только руки, но еще и сердце там, внутри. Ей казалось, что оно не билось, а каждый глоток воздуха приносил боль – не физическую, нет, физическая вообще ее не беспокоила – эмоциональную.