Гермиона застыла.
– Зачем?
– Он сказал, что ты изменилась, и что он не знает другого человека, кроме меня, с кем бы ты была близка… в интимном плане.
– Он не имел права!
– Да, я знаю, знаю! Я должен был сказать тебе, но я хотел тебя увидеть и… Прости.
Он сморщился, ожидая ее ответа.
Стоило признать, что Виктор изменился за те два года, что они не виделись. Раньше она вообще не представляла, что творится внутри у этого человека, какой он, кто прячется под маской холодного, словно выточенного из камня дурмстранговца, звезды квиддича, лучшего ученика своей школы. Сейчас же он словно оттаял, взгляд стал теплым, движения расслабленными. Он больше не пугал своей загадочностью и неприступностью, а наоборот, притягивал. И он здорово натренировал свой английский.
– Со мной ничего не происходит, – упрямо заявила она и отвернулась. Стало зябко – спрашивается, зачем сняла куртку?
– Не легче ли открыться?
– Нет, не легче!
– Ладно. Ладно, я не буду спрашивать, ты только не злись.
Когда они в последний раз переписывались? Столько событий прошло с тех пор: Виктор закончил школу, Гермиона стала старостой, они оба повзрослели и очень сильно изменились. Да, Гарри был прав, сказав, что Виктор был единственным, кого она подпустила к себе так близко за все время их знакомства (единственным, о ком он знал, если быть точнее), но это не давало ему права… Да и Крам явно не был тем человеком, с которым она стала бы говорить по душам. Он был приятен ей. Возможно, он был ее первой осознанной влюбленностью, которая, в отличие от чувств к Рону, выглядела взрослой и вполне логичной. Трудно было не влюбиться в такого, как он. Но это ничего не меняло.
– Замерзла? – спросил он, чтобы разбавить гнетущую тишину и доказать, что он больше не будет ее допрашивать.
– Нет, – соврала она.
Виктор кивнул. Они так и стояли на дороге, глядя в разные стороны, Гермиона проклинала себя за то, что не может отпустить все те переживания и глупости, что греются в ее голове. Если бы она не была такой глупой, если бы сумела вовремя притвориться или сыграть нормальность, то Гарри не заметил бы перемен. А сейчас… О чем друг думает, когда смотрит на нее? Что, по его мнению, с ней происходит?
– Знаешь, – Виктор тихо засмеялся. – Представители четырех стран приехали на мой выпускной, чтобы переманить меня в свою команду по квиддичу.
Если бы это услышал кто-то, кто не знает Крама, то он подумал бы, что это чистое хвастовство, но Гермиона знала Виктора. Знала, что он никогда не кичился своим статусом лучшего ловца в мире, он всегда в первую очередь любил квиддич, а уж потом титулы и награды, которые он несет.
– И какое решение ты принял?
– Никакое. Я просто… ушел. Ушел из квиддича.
Гермиона посмотрела на него, широко распахнув глаза.
– Не может этого быть.
– Не насовсем! – быстро исправился он. – Но на данный момент я не играю.
– Почему так вышло?
Виктор подошел ближе – так близко, что полы его расстегнутого пиджака коснулись ее рубашки.
– Дурмстранг – это школа, в которой очень строгие порядки.
– Да, я читала об этом.
Виктор усмехнулся:
– Ты читала обо всем на свете, – потом снова стал серьезным. – Так вот. Я любил учебу там, но она… сковывала. Мы всегда жили и учились по правилам, и квиддич был правилом, а не игрой. Когда я закончил школу, мне захотелось почувствовать вкус жизни – без условностей и правил.
Гермиона улыбнулась и зачем-то сделала шаг вперед. Расстояния между ними почти не осталось, от Виктора шло тепло, и ей захотелось забраться руками под его пиджак и согреться. Оттаять. Не только снаружи, но и внутри. Был человек, который сделал ее холодной. Ей нужен был кто-то, кто вернул бы в ее жизнь тепло.
– Так ты больше не звезда?
– Ну, – Виктор игриво вскинул брови. – Я все еще лучший ловец. Всегда им буду.
– Какое самодовольство! Не хочу тебя слушать!
– Гермиона, – ее всегда подкупало, что, даже произнося ее имя со страшным акцентом, Виктор умел вложить в него всю свою душу. Он заставил ее прекратить смеяться. Она все еще улыбалась, тяжело дыша, но не двигалась. Виктор наклонился к ней и убрал прядь волос за ухо. – Можно я…?
Она сглотнула. Сердце забилось, как сумасшедшее, а еще она снова почувствовала взгляд на своем лице, как чувствовала его весь сегодняшний день. Другой. Цепкий и ненавидящий взгляд.
Почему ты не спросил, Малфой? Почему не спросил, можно ли? Зачем ты взял без разрешения?
Она кивнула.
Виктор тихо выдохнул в ее губы – от него пахло пуншем и ягодами.
Мягкий рывок.
Поцелуй оказался сладким и целомудренным, таким, какими были их поцелуи два года назад. Только спустя несколько секунд, во время которых сердце Гермионы выскакивало из груди, рот Виктора приоткрылся, и он разжал ее губы своим языком, плавно скользя внутрь.
Теплый.
Мягкий.
Вежливо-аккуратный.
Не настойчивый.
Не грубый.
Не выпивает до дна, а лишь пригубливает.
Не давит, а осторожно трогает.
Скользнул рукой по шее, нерешительно обхватил ладонью затылок, притянул к себе.
Гермиона сделала то, что хотела сделать – обняла Виктора за талию, согревая руки и тело.
Они целовались, не спеша и медленно, ее губы никто не терзал, сминая, не прикусывал, а рот не насиловали чужим языком. Все было размеренно и в меру пылко, но так нежно, что она почти поверила – почти заставила себя поверить. Это то, что было ей необходимо.
А ты смотри.
Смотри и не смей отворачиваться.
У него в ушах Тень голосом Пэнси хрипела: «Серая мышь, что он в ней нашел, у него проблемы со вкусом!». Малфой ненавидел грязнокровку так сильно, что готов был удавить собственными руками – просто обхватить тонкую шею и сжимать до тех пор, пока она не начнет закатывать глаза. Но даже после этого будет мало – он разорвет ее труп на части, сожжет каждый клок ее волос и ошметок кожи, потому что с ним так не поступают.
Убью. Убью, блять, УБЬЮ.
И рассмеялась. И подошла ближе. Такая блядь, что захотелось оплевать ее лицо.
В глаза болгарину заглянула – ну, хули, разложись еще перед ним прямо здесь, давай. Теперь-то терять уже нечего.
И по мозгам кувалдой.
Ты. Был. Первым.
Крам смотрел так, как будто готов был выебать ее на месте, прямо сейчас, и Драко его понимал. Это чувство, оно отвратительно, но почему-то грязнокровная сука возбуждала так сильно, что хотелось вонзить себе иглы под ногти, чтобы было больно дрочить, чтобы отпало желание, чтобы это прекратилось!
У него чесалось нёбо и кулаки от желания заорать, выкрикнуть что-то грязное и непристойное, а когда она обернется на его крик, вспыхнув – заставить ее смотреть на ненависть в своих глазах.
Крам склонился к ней и произнес тихо:
– Можно я…?
Драко показалось, что его сердце каким-то образом выпрыгнуло наружу через горло.
Нельзя, нельзя.
Только попробуй, сука!
Но Грейнджер кивнула, стыдливо прикрыв глаза – сама, блять, невинность!
Долбаная шлюха!
Мразь!
Грязнокровная подстилка, чтоб ты сдохла.
Пусть он сделает это, Грейнджер, пусть выебет тебя, твою похотливую дырку, пусть выдолбит тебя, чтобы ты ходить не смогла, ты же этого хочешь?! Этого?
Еще нос воротила, словно Малфой ее смертельно обидел, а сама текла от этого болгарского тупицы, смотрела так, будто сейчас набросится, как течная сука.
Блять. Блять…
Тень, какого хуя так больно?
Когда губы Крама накрыли рот грязнокровки, Драко зашатало.
Он хотел бы, чтобы поблизости оказалось дерево или забор или что угодно, за что можно схватиться, но ничего не было – только воздух, снежинки и прохожие, которым будто было совсем насрать на то, что тут, вообще-то, человек умирает, только хуй знает от чего.
Оттолкни его – подалась вперед и целует в ответ, мразь.
Сделай что-нибудь, Грейнджер, сделай, тебе же мерзко, я вижу, оттолкни его!!
Но просунула руки под его одежду и прижалась близко-близко, как к нему не прижималась никогда.
Когда ладонь Крама легла на вихрастую макушку, когда он углубил поцелуй, Драко сжал кулаки и сделал шаг вперед, потому что он перестал соображать, ему было настолько похуй на все, что прямо сейчас он готов был втоптать их обоих в снег.
И, Салазар, как же сильно он возненавидел чужие руки, которые крепко обхватили его за плечи, останавливая.