– Тебе что, двенадцать лет, Малфой?
– Если бы мне было двенадцать, я бы тоже подарил кому-нибудь такую, – он попытался улыбнуться и проигнорировать трясущиеся от злости руки. – Ты не представляешь, каким романтичным и милым я был тогда.
Грейнджер смерила его презрительным взглядом. Очень долгим презрительным взглядом. Она всматривалась в его лицо не меньше минуты, и Драко обнаружил, что с него спадает злость, подобно шелухе. Ее взгляд раздевал его, снимал с него кожу, делал его совершенно прозрачным, открытым, голым. Это непростительно! Так не должно было быть! Она не могла, не имела права обладать такой властью над ним.
Он подпер спиной стену. Грейнджер сделала шаг вперед, а потом еще один, и между ними совсем не осталось пространства.
– А хотя, знаешь что, Малфой? – ее голос превратился в шепот – Драко решил, что у него поехала крыша. – Оставь себе.
Ее лицо оказалось так близко, ее губы шептали в двух сантиметрах от его губ, и Малфой смотрел на нее, как ненормальный, глотая запах пересохшим горлом.
– Правда? – он не узнал своего голоса.
Пожала плечами, протянула руку и коснулась пальцами пуговицы у него на груди.
– Конечно. Открой ее, – подняла взгляд и, сука, утопила в себе. Она вернулась. Вернулась та мразь, которая вышагивала по его телу ногами, которая выкачивала из него силу и энергию, изредка подбрасывая крошечные дозы. Эта тварь вернулась и стояла перед ним, улыбаясь уголком губ. Кто ей позволил?! – Открой, прочитай, тебе же так интересно.
Драко вздрогнул и ответил почему-то тоже шепотом:
– Мне не интересно.
– А жаль. Там много чего любопытного. Тебя же так заботит, что кто-то может меня любить… Хотеть.
Она даже не краснела, произнося эти слова. Драко подкинуло на месте, когда он представил в красках, как кто-то хочет Грейнджер. Как какой-то гриффиндорец, сидя в уголке гостиной, наблюдает за ней, прикрыв стояк учебником по зельеварению. Это все проплыло у него перед глазами, как наяву. Вот грязнокровка наклоняется, бросая испорченные листы пергамента в камин. Ее юбка задирается, и этот ублюдок, эта тварь видит краешек ее трусов – совершенно обычных, но пахнущих ею трусов. Он видит их всего пару секунд, всего пары движений пальцами хватает, чтобы кончить, проглотив стон, а потом бежать в душ с мокрыми, слипшимися от спермы штанами…
– Мразь! – Драко схватил ее за горло и потянул на себя, надеясь вызвать страх, злость, хоть что-нибудь. Но эта дура привыкла, эта дура ликовала, глядя в его полные ненависти и ужаса от представленной картины глаза.
– Оскорбления – все что ты можешь.
– Ты сейчас проглотишь собственный язык!
Он не знал, как сильнее ударить ее словами, что сделать, чтобы она прекратила так ликующе улыбаться. Он не знал, может ли он еще воздействовать на нее или уже слишком поздно?
– Давай, – заглянула в глаза, а Драко почудилось, что она душу его вылизала языком. Стало так противно. – Достали твои угрозы, Малфой. Ты ничего не можешь.
Он надавил сильнее. Подтащил к себе ближе – так, чтобы она могла слышать его тихий шепот и чувствовать колебания воздуха, когда он говорит.
– Как же ты меня достала, сука. Как же ты меня достала, – она стояла на носочках, пытаясь удержаться на ногах, но все равно была гораздо ниже него. Драко закрыл глаза, сердце колотилось так сильно, что он всерьез испугался того, что сейчас упадет замертво. Его лоб коснулся волос грязнокровки, а губы оказались на уровне ее щеки. – Почему так сложно просто исчезнуть, Грейнджер? Ты играешь с огнем, дура. Ты просто не понимаешь…
– О, я многое понимаю, Малфой, – почему она так пахла? Как что-то родное, как часть его кожи, его естества. – Понимаю, что ты полный псих.
– Тогда ты должна понимать, что тебе конец. Ты даже не представляешь, что я могу сделать… – Он поднес сжатую в руке валентинку к ее лицу. – С этим.
Грейнджер побледнела. Ее глаза вдруг перестали светиться, они поблекли, будто все краски из них выкачали, оставив лишь дымчатую серость.
– Малфой, ты себя слышишь? – тихо спросила она.
Драко моргнул. У него заслезились глаза и, отпуская шею грязнокровки, он произнёс:
– Главное, чтобы ты меня услышала.
Когда он уходил, смятое сердечко осталось валяться на полу в коридоре.
– Малфой прав, – сказала Гермиона, когда они с Гарри возвращались в гостиную из библиотеки тем вечером. На самом деле, она не хотела уходить, ей хотелось остаться и заночевать среди книг, чтобы выбросить искаженное от злости лицо Малфоя из головы. Но в то же время часть нее ликовала, потому что ей удалось задеть, надавить на больное этому кровопийце, заставить его чувствовать себя хуже.
Поттер остановился и уставился на нее, вскинув брови. Его очки были запачканы книжной пылью и следами от пальцев, но она была так рада стоять с ним рядом сейчас. Они виделись все реже. Гарри постоянно выполнял поручения Дамблдора, Гермиона и Рон помогали ему, чем могли: искали информацию в книгах, связывались с членами Ордена, когда это было возможно. Но основную работу выполнял Гарри, и Гермиона ужасно скучала по тем временам, когда они вместе придумывали себе развлечения на выходные. А еще она переживала за него.
– И в чем же?
– Этот праздник совершенно дурацкий.
Они разогнали целующуюся парочку когтевранцев, и те, неохотно отлепляясь друг от друга, поплелись по коридору, свернув в сторону своей гостиной. Под ногами всюду валялись валентинки и серпантин, блестки, фантики от шоколадок и палочки от леденцов. Школа за день словно превратилась в площадь после карнавала. Остатки праздника тут и там напоминали о себе, а где-то в глубине замка, шаркая по полу тяжелыми ногами, бродил Филч, убирая мусор и ворча.
– Неправда, – Гарри толкнул ее плечом. – А как же письмо от Виктора?
Гермиона шутливо нахмурилась:
– Никакой личной жизни.
Они замедлили шаг. Гарри поглядывал на нее, будто ждал, что она продолжит. Но Гермионе не хотелось рассказывать о письме Виктора. Впервые оно тронуло ее до такой степени, что девушка искренне хотела сохранить каждое слово только для себя. Даже если храбрилась перед Малфоем, предлагала ему прочитать валентинку – она знала, что он не станет. Слишком сильно это ударило бы по его самолюбию. Господи, да она знала Малфоя наизусть!
Виктор часто писал ей. Она получала от него открытки постоянно. Путешествуя по миру, он писал ей с разных уголков планеты, словно распаляя, вызывая в ней желание бросить все и уехать на край света, к нему, к зеленым лугам и заснеженным горным вершинам. К маленьким домикам на опушке леса, к узким тропинкам, к запаху домашнего сыра и красного вина.
– А что у тебя? – спросила она, желая сменить тему.
Гарри прошептал «даже не спрашивай», и девушка сдержала смешок. Их взаимоотношения с Джинни все больше походили на взаимоотношение детей в магловском детском саду.
Гермиона шагнула за угол, желая сократить путь, как вдруг Гарри дернул ее за край рубашки, откидывая назад. Он вжался в стену, прижимая девушку к себе и затаил дыхание.
– Там Снейп, – объяснил он. – Куда он идет?
Гермиона вдохнула поглубже и осторожно заглянула за угол. И правда. Худая спина и затылок профессора удалялись от них вглубь замка. Он шел решительно и уверенно, словно куда-то спешил. Слова Малфоя про Снейпа вдруг всплыли в голове.
– Гарри, мне нужно рассказать тебе кое-что про Снейпа…
– Расскажешь, – он отпустил ее и, вынув Карту Мародеров из кармана, направил свет палочки на нее. – Но чуть позже.
– Ты же не собираешься идти за ним? – Поттер посмотрел на нее умоляюще. Гермиона от досады чуть не взвыла. Она вцепилась в мантию друга рукой. – Ладно, но куда он идет?
Карта зашелестела у Гарри в руках.
– В том крыле никого нет сейчас. Смотри.
Палец друга скользнул по бумаге, мягко очерчивая линии коридора и закрытых кабинетов. В этой части замка изредка проводились занятия, но обычно коридор использовали студенты, чтобы сократить путь до своих гостиных. Маленькая подпись «Северус Снейп» удалялась все глубже, и в какой-то момент неподалеку от него появилась еще одна крошечная фигурка. Гермиона ахнула.