Правда. Правда, правда, ГОСПОДИ!
Он трахал грязнокровку пальцами, и она текла от этого. Текла, стонала едва слышно, кусала свои губы, чтобы не издавать лишних звуков. В какой-то момент вцепилась в плечи, и Драко, не контролируя себя, подхватил ее под бедрами, заставляя обвить свою талию ногами.
Она не сопротивлялась. Жадно припадала к его губам своими, пока Малфой, одной рукой удерживая ее на весу, боролся с пряжкой своего ремня… С застежкой ширинки…
Единственное, чего Драко боялся – что она остановит его сейчас. Он бы не смог, он бы не выдержал. Сейчас, когда она была согласна, когда она так жарко ему отвечала, он готов был просить ее… Умолять. Он готов был сказать о том, как его разрывало на куски осознание, что когда-то он взял ее силой, как животное. Он хотел ее долго, глубоко и взаимно. Хотел постоянно и так устал врать самому себе. Он хотел ее каждый день, все фантазии, все его сны были о ней, она полностью забила собой его мысли, и ничего не помогало. Только ее голос немного спасал, только его взгляды чуть остужали горящую изнутри плоть…
Сделав первый толчок, Драко почувствовал боль. Боль, смешанную с облегчением, потому что понял – никто. С тех пор никто не трогал ее. Ни один ублюдок не входил в нее, не пихал в нее свой член. Никто.
– Больно, – тихо всхлипнула она, прижимаясь крепче. Ее лицо было на уровне его шеи. Малфой мог чувствовать ее дыхание и слышать ее слова.
Он чуть отстранился, чтобы Грейнджер смогла посмотреть на него. Сейчас ее лицо было выше, Драко очертил взглядом контур ее губ, что дрожали так сильно.
– Не бойся, – откуда только взялась эта нежность в голосе – не свойственная, неправильная. Было плевать. – Сейчас пройдет.
Он начал медленно двигаться, боясь сделать резкое движение. Он следил за Грейнджер, не отрывая глаз. Смотрел, как меняется ее лицо с каждым толчком. Боль и крупная морщинка на лбу. Напряжение, страх. Легкое облегчение и, наконец, вот оно.
Удовольствие.
Грейнджер расслабилась, и Драко почувствовал, как его член обволокла тягучая влага. Открыв рот, он хватал воздух, набирая скорость, и безотрывно смотрел в ее лицо. Она закрыла глаза, приоткрыла губы, ее ресницы дрожали, а стоны, вылетающие изо рта, были такими невероятными, что Драко мечтал сохранить их в своей памяти навсегда.
– Скажи мне, – попросил он дрожащим голосом. Она была узкой, но уже расслабленной. Малфой чувствовал, как она подмахивает, отвечая на его движения, подстраиваясь, притираясь к нему. Господи, да она будто была создана, чтобы отдаваться ему – такая живая, настоящая и желанная.
Он не хотел никого больше. Никого в этой жизни. Он не хотел больше ни одну суку, не хотел, чтобы к нему прикасались другие руки, ему было мерзко даже думать об этом. С этой минуты он хотел лишь губы Грейнджер, тело Грейнджер и ее вдохи, которые она делала, чередуя с поцелуями, слабо мажа губами по его губам.
– Что…Что сказать?
Как же ей неповторимо шло наслаждение!
– С кем ты была?
– Ни с кем.
Толкнулся глубже, до самого конца и застыл так. Грейнджер застыла под ним тоже, открыла рот широко, выгнула спину до хруста.
– Тебя никто не касался?
– Никто.
– Поклянись мне, Грейнджер. Скажи, что тебя никто не касался. Пожалуйста, скажи мне.
Он освободил одну руку, чтобы прижать ладонь к ее затылку, чтобы заставить ее смотреть прямо в глаза.
– Клянусь, – прошептала она пересохшими губами. – Никто, кроме тебя…
Он толкнулся снова.
Мерлин, как же восхитительно она кончала! Она не кричала, не стонала в голос и не царапала его плечи до крови. Но она была так прекрасна, что Драко, едва удержав ее на весу, кончил прямо в нее, чуть не лишившись рассудка от удовольствия.
– В полночь, – прошептал он, когда оставлял ее в коридоре. – На Астрономической башне.
Едва переступив порог гостиной, Гермиона почувствовала: что-то не так. Комнату так плотно обволокла атмосфера печали, что ей стало жутко.
Девушка огляделась, пытаясь найти взглядом Рона или Гарри, который точно должен был уже вернуться, но поблизости не было даже их вещей. Из старшекурсников в углу гостиной одиноко сидел грустный Симус, поэтому Гермиона бросилась к нему. Но задавать вопросы ей не пришлось. Взявшаяся словно из ниоткуда Джинни встала перед ней и, грозно уперев кулаки в бока, спросила:
– Где ты была?!
Гермиону возмутил ее тон, но, бросив на Джинни взгляд, она опешила. Глаза девушки были опухшими, а нос покраснел от слез.
– Что случилось?! – она схватила подругу за плечи.
Джинни отшатнулась, словно ее прикосновения вдруг стали ей противны. Гермиону затошнило. Она почувствовала себя грязной с головы до ног, несмотря на то, что очистила себя при помощи заклинаний. Ей показалось, что каждый человек в этой комнате знает, где она была, с кем и чем занималась. Все взгляды ей казались осуждающими и презрительными. Господи, как же ей было стыдно!
– Я… я… Засиделась со списками в Хогсмид. В библиотеке.
– Гарри сказал, что вы ушли оттуда вместе!
Она не знала, что ответить. Значит, Гарри уже пришел.
– Да, но потом мне пришлось вернуться… – Гермиона никогда не умела искусно врать, тем более после того, как только что собственными руками задушила свою же гордость.
Джинни моргнула. Она скользнула быстрым взглядом по ее одежде, потом снова всмотрелась в лицо и, вдруг выдохнув, сказала:
– Рон в лазарете. Он чуть не умер.
Чуть не умер.
Эта фраза с силой ударила Гермиону под дых, слезы навернулись на глаза. Развернувшись на пятках, девушка поспешила к выходу, но Джинни схватила ее за локоть, останавливая.
– Тебя туда не пустят! – выдохнула она, снова едва не плача.
– Пустят.
– Нет! Даже меня не пустили. Дамблдор выписал Гарри разрешение остаться с ним, а меня отослали.
Она всхлипнула и вытерла кончик носа рукавом. Гермиона попыталась проглотить накатившую тошноту и слезы, шагнула к подруге и, обняв за плечи, прижала к себе. Горячие слезы Джинни впитались в рубашку.
– Что произошло? – стараясь контролировать себя, спросила она.
Джинни отстранилась:
– Любовное зелье, – произнесла она.
Гермиона будто наяву услышала в голове голос профессора Слизнорта: «… амортенция не создает любовь. Все, что может предложить это зелье – иллюзия любви. Довольно сильная, надо признать».
– Ему кто-то подсунул любовное зелье?
Первая мысль – Лаванда. Эта неугомонная никогда не оставит Рона в покое! Но Джинни опровергла ее слова, помотав головой.
– Не ему – Гарри. Ромильда Вейн всучила ему коробку с зачарованными конфетами. Гарри не успел избавиться от них – Рон съел пару штук, и вот…
Она снова всхлипнула.
Гермиона нахмурилась:
– Постой, но как он оказался в лазарете? Любовное зелье не несет такого вреда, его действие легко снимается при помощи оборотного заклинания.
Джинни пожала плечами.
Уже стемнело, когда Рон, наконец, перестал бредить и уснул, крепко вцепившись в одеяло. Гермиона чувствовала себя вымотанной, потому что ей несколько часов пришлось бороться с Лавандой, которая ломилась в больничное крыло, наплевав на запреты и слова о том, что Рональду нужен покой. Мадам Помфри пустила их с Джинни ненадолго, чтобы он почувствовал себя лучше, но Гермионе казалось, что ее присутствие причиняет лишь вред.
– Я все думаю о том, что стало бы, если бы ты не успел дать ему безоар, – прошептала девушка, когда они с Гарри сидели в коридоре на полу, охраняя вход в больничное крыло от Лаванды. Свечи отбрасывали на стены пугающие тени, а тишина вокруг была настолько плотной, что, казалось, ее можно коснуться рукой.
У Гермионы шумело в ушах. Этот день был таким длинным. Ей хотелось, чтобы он поскорее закончился, а еще лучше – никогда не случался. Ее грызла совесть и злость на себя. За слабость, за отвратительную тягу, которая, к слову, непростительна. Она не могла поверить, что позволила себе снова дотронуться до Малфоя, позволила ему сотворить все эти вещи с ней. И, что хуже – ей было стыдно за те слова, которые она ему сказала.
А еще стонала и отвечала ему, как последняя…
Она закрыла глаза ладонью, чтобы Гарри не увидел слез.
– Все будет хорошо, – произнес он осторожно.
– Теперь да, – она подняла на друга взгляд. Его зеленые глаза в темноте будто почернели. Гарри сильно похудел за последние месяцы, над его губами и на подбородке появилась щетина, а под глазами залегли тени. Он устал. Гарри так сильно устал бороться за их будущее, а что делала она, Гермиона в этот момент? Помогала ли она ему? Нет. Она утоляла свою похоть, свои порочные, постыдные желания, за которые еще втройне заплатит в этой жизни. Гарри нуждался в ней, а она поступала с ним так. И Рон... Господи, почему ее не было рядом?