– Знаешь, Рон сделал всего глоток этой чертовой медовухи, – он помотал головой, будто не веря. – Один глоток, понимаешь? Насколько сильным должен быть яд, чтобы…
– Мерлин, – она зажала ладонью рот. Сердце вмиг ускорилось, а мозги заработали впервые за этот длинный вечер. – Слизнорт сказал, откуда у него взялась эта бутылка?
– Он купил ее в подарок. Хотел подарить Дамблдору… Гермиона?
Но девушка уже не слушала его. Вскочив на ноги, она побежала по коридору, спотыкаясь о собственные ноги, которые вдруг стали слишком длинными. Волосы лезли в лицо, ступеньки будто проваливались под ногами, когда она поднималась все выше и выше, игнорируя ворчание картин, ноющую боль в груди и слезы, застилающие глаза.
Она должна была понять уже давно. Дура! Господи, какая тупая дура! Почему, почему она лишилась мозгов именно в этот год, когда опасность так близка, когда они все на волосок от смерти?! Почему она отключила способность мыслить, способность размышлять и строить логические цепочки и, что самое важное – способность видеть, кто друг, а кто враг!
Коридоры исчезали перед ней, как дорожная полоса исчезает под колесами машины. Один поворот, второй. Широкая лестница, узкая. Несколько дверей, парочка из которых – заперты.
– Алохомора, – она пару раз срезала путь, интуитивно сворачивая не в тех местах, в которых привыкла. Натыкалась на студентов, что, увидев ее в такое время, в ужасе вжимались в стену, боясь потерять баллы.
Ей было плевать на баллы, на студентов, на нарушения и распорядки. Ей казалось, что она прощается с жизнью сейчас, когда бежит по коридору, путаясь в ногах, когда слышит свое сердце, что, будто издеваясь, долбит о ребра и отдает в груди глухой болью.
Наконец, преодолев длинный путь, она застыла у длинной винтовой лестницы, тяжело дыша. Лестница была старенькой, обшарпанной, но все равно надежной и крепкой, поскольку строилась на века. Почему-то шаг на самую нижнюю ступеньку дался Гермионе с большим трудом.
Астрономическая башня. Ее воротило от мыслей об этом месте. Много ночей она провела, пытаясь уснуть, но, как только закрывала глаза, видела себя, лежащей в крови и разорванной одежде на площадке, обдуваемой ветром со всех сторон. Много ночей она грызла себя, кусала пальцы, рвала кожу ногтями, пытаясь вытравить боль, а сегодня что? Сделала это снова. Сделала с желанием, радостью, с энтузиазмом. Шлюха.
Сейчас, стоя перед этой лестницей, Гермиона не чувствовала боли. Ее больше не осталось. Она чувствовала лишь вину, которая наполнила каждую клеточку ее тела, вытравив все остальное. Согнулась пополам. В какое-то мгновение ее едва не вытошнило на пол, но она постаралась сдержать позывы, глубоко дыша. Облизала губы и, выдавив из себя все эмоции до последней, начала подниматься по лестнице.
Малфой переоделся. На нем была слизеринская форма по квиддичу: застегнутая на все пуговицы мантия, удобные сапоги до колен. Только перчатки лежали в стороне, рядом с блестящей в свете луны дорогой метлой. Очевидно, слизеринец не поднимался сюда по ступенькам, а прилетел прямиком с улицы.
– Пришла все-таки? – насмешливо спросил он.
Его силуэт в широкой арке казался неестественным. Отросшая челка, упавшая на глаза, лежала слишком аккуратно, шея, обмотанная шарфом – выглядела слишком тонкой. Его руки, спрятанные в карманы, и те казались неправильно-непропорционально длинными.
Гермиона подошла ближе. Ей хотелось заговорить, но горло словно кто-то выскоблил наждачной бумагой.
Он повернулся к ней. Гермиона застыла, не моргая, потому что, как оказалось, подошла слишком близко, и сейчас он возвышался над ней в полумраке, подобно призраку или тени. Скользнул взглядом по ее лицу – привычно, как он любит это делать. Нагло так тронул глазами сначала ресницы, потом скулы и, наконец, застыл на губах, зацепившись…
– Слышал про твоего дружка, – хохотнул он. – Удивительно, что кто-то пытался впихнуть в него приворотное зелье. У девчонок в Хогвартсе совсем со зрением проблемы…
Гермиона вскинула руку – неосознанно, на автомате. Ее рука сама дернулась, желая нанести ему рану, причинить боль. Как он смел говорить такое про Рона? Как он смел открывать свой мерзкий рот и говорить что-то о ее друзьях?!
Что с тобой стало, Гермиона? Почему ты позволяешь ему такое?!
Малфой вздрогнул. Улыбка сползла с его лица.
– Что ты хотела сделать, Грейнджер? Ты хотела ударить меня?
Он сделал крошечный шаг, и воздух между ними перестал существовать. Его лицо оказалось так близко, его глаза смотрели под кожу, как пауки – настырные и гадкие.
– Ты омерзителен мне, – произнесла она. Голос полностью сел, его не осталось.
– Ты хотела ударить меня? – повторил он.
Это было словно дежавю. Она опять вернулась сюда, на Астрономическую башню, он опять стоял и смотрел на нее красными от злости глазами. Его дыхание учащалось с каждой секундой, а она не хотела уходить. Она хотела отхлестать его словами так, чтобы он потерял счет минутам. Она хотела вгрызться в его шею и разорвать ее, чтобы он умер, захлебываясь кровью у нее на глазах! Если бы ее попросили назвать момент, когда она возненавидела Малфоя окончательно – она сказала бы, что это он.
– Хотела.
– Так бей, Грейнджер, – уголок губ снова изогнулся, но это была не настоящая улыбка, фальшивая. Улыбка-приманка. Малфой взял ее руку в свою за запястье. – Давай, ударь меня. Ты же хочешь.
– Это не игра! – закричала она, и к горлу подступили слезы. Слова посыпались из нее потоком, будто она сдерживала их годами. – Это для тебя все игра! Слова, прикосновения, секс, убийства – все игра!
– Эй, осторожнее! – он немного отшатнулся, но Гермиона сделала еще один шаг, впечатываясь в него. Ее понесло, и остановиться не было возможности.
– Это ты добавил яд в медовуху Слизнорта! Это ты чуть не убил моего друга! Это ты стоишь здесь и делаешь вид, что все это – лишь игра, но какое право ты имеешь, Малфой?! Какое право?!
Она толкнула его в грудь, но он не сдвинулся с места. Ее удар не сломил его, ее крики – тоже. Гермиона сомневалась, что вообще существовало что-либо, способное его сломить.
– Тебе стоит проверить свои слова, Грейнджер. Иначе за клевету можно здорово поплатиться.
– Мне не нужно ничего проверять! – расстояние между ними снова увеличилось. Малфой отходил к арке, за которой как на ладони раскинулись окрестности Хогвартса, а совы, просыпаясь, разлетались в разные стороны, спеша доставить адресатам почту. – Я видела Метку! Я знаю, что это ты. Сначала ожерелье, теперь это. Ты… Ты хочешь убить профессора Дамблдора!
Вот она и сказала это. То, что мучило ее и терзало уже давно, но что она так яростно отказывалась признавать.
Малфой уставился на нее, не веря.
– Заткнись, – процедил сквозь зубы, отвернулся, но Гермиона схватила его за подбородок так, как привык это делать он. Схватила с силой, повернула к себе и, глядя в глаза, сказала:
– Ты готов стать убийцей, чтобы угодить Волан-де-Морту! Ты убийца, Малфой! Ты…
Ветер подхватил ее слова, обрывая их. Гермиона поняла, что произошло, лишь когда перестала чувствовать опору под своими ногами. Одной ступней она зацепилась за маленький выступ, а вторая осталась болтаться в воздухе, как тряпица, подхваченная ветром. Внизу простирались окрестности замка, гасли огни в окнах, а вдалеке шумели и плавно раскачивались макушки деревьев Запретного леса.
Малфой держал ее за шею. Его пальцы на шее и ступня Гермионы, которой она зацепилась за выступ – это было единственным, что отделяло ее от падения в пропасть. Ей захотелось расхохотаться от безысходности.
– Ты никогда меня не слушаешь, – прохрипел он, подтянув ее лицу к своему. Гермиона зажмурилась, от страха у нее парализовало все тело, она боялась даже сделать вдох. Губы Малфоя коснулись ее век, переносицы, подбородка. Он шарил по ее лицу своим ртом, будто обезумел, и все шептал: – Почему ты меня не слушаешь? Я ведь не трогал тебя, даже когда ты дотошно копала под меня неделю за неделей. Тебе всего-то нужно было молчать!