Дверь в коридоре стукает, и Пашка хватает веник. Но это пришла не мать, а Валька.
— Здорово, — протягивает он Пашке руку.
Пашке нравится, когда с ним здороваются за руку.
— Ну и холодрыга, — говорит Валька.
— Ничего удивительного, — пожимает плечами Пашка, — крещенские морозы.
— Как дела? — спрашивает Валька, раздеваясь.
Но Пашка пропускает вопрос мимо ушей и, думая о своем, озадачивает Вальку:
— А коровы человечий язык понимают?
— Не знаю, а что?
— А то, что я летом был в Настасьино, там один пастух на коров матом ругался, а они очень мычали — наверное, понимали.
— Выдумщик ты, — говорит Валька.
— Не, правда. А вот еще когда я в ухе спичкой ковыряю, то кашляю. Может, в ухе кашельная жилка проходит?
— Может, и проходит. В школе-то не хулиганишь?
— Не-е… Только Витьке Макину вчера влепил.
— Это за что ж ты его?
— Он мне муху в чернильницу бросил. Я отвернулся, а он бросил. А я макнул ручку, гляжу — муха, упала на тетрадь и ползет, в чернилах вся. Вот я и влепил Витьке. А Марь Сергеевна меня в угол поставила…
— Да, не фонтан, — говорит Валька.
— Не фонтан, — соглашается Пашка. — Нагнись, я тебе что-то скажу.
— Небось в ухо дунешь?
— Не, не дуну, — уверяет Пашка. Но когда Валька нагибается, Пашка не спеша слюнявит палец и, прикладывая его к Валькиным усам, говорит:
— У тебя ус отклеился.
— Ах ты шпана! — кричит Валька и подкидывает Пашку под самый потолок.
— Не надо, ну, не надо, — просит Пашка, — опусти. Лучше покажи приемы.
И Валька показывает приемы самбо, учит Пашку, как надо делать подсечку, бросок через себя, через бедро.
Мать приходит домой, когда сдвинуты и скомканы все половики. Валька стоит на коленях, а Пашка с криком: «Ах ты, волчья сыть, травяной мешок» — наскакивает на него.
— Валентин Иванович! Что ты, что ты! — пугается мать. — С ним же нельзя так, он больной.
— Да какой он больной, — говорит Валька.
Но мать берет Пашку за руку и ведет его в маленькую комнату спать. В Пашкиной комнате помещается только кровать и маленький столик, беспорядочно заваленный учебниками и тетрадями. Над столом висят старенькие ходики с маятником и цепочкой, на которой подвешена гирька. Пашка очень любит подтягивать цепочку, когда гирька опускается почти до самого стола. На ходиках нарисована кошачья мордочка, и, когда маятник ходит туда-сюда, кот зыркает глазами то вправо, то влево. «Так-тэк, так-тэк», — отсчитывают часы.
Спать не хочется, и Пашка смотрит на белое морозное окно. Он слышит, как в соседней комнате мать и Валька собираются пить чай, как за стеной у Повалить да Катить звучит телевизор. Но потом Пашка начинает вспоминать всякую всячину и незаметно для себя погружается в сон.
Утром Пашка просыпается, как всегда, рано, и идет, шлепая по полу своими большими тапками, на кухню наливать воду в рукомойник. На кухне всего по семь: семь столов, семь примусов, семь ведер с водой, семь рукомойников. Пашкин рукомойник — четвертый, вон тот с зеленым гвоздиком. Пашка потихоньку льет воду из ковшика и чуть слышно напевает: «Геи, ребята, пейте — дело разумейте». Потом он шлепает назад будить мать. Он тихонько отворяет дверь в большую комнату и так же тихонько крадется к кровати, чтобы, как обычно, шепнуть матери: «Зайка, вставай умываться, уже полное копытце водицы».
Но когда заглядывает за спинку кровати, то видит, что мать не одна, что рядом с ней спит Валька. Пашка некоторое время созерцает непривычную для него картину и тихо уходит, осторожно затворив за собой дверь.
Он умывается, позвякивая алюминиевым гвоздиком. Нажмешь на него снизу вверх — и вода полилась, отпустил — уже не льется. Звяк-звяк…
«А все-таки хорошо, что Валька на мамке женился, — думает Пашка. — Интереснее жить будет. Вместе будем ходить мороженое есть, к бабе Фене ездить…»
На кухне в эту рань только бабушка Ариша из шестой комнаты, она что-то помешивает в кастрюльке на примусе. Но вот появляется Повалить да Катить и начинает начищать свои сапожки.
— Елена Самуилна, вы бы на кухне не чистили обувь-то, — говорит бабушка Ариша.
— А вы напишите заявление управдому, что я не приспособлена жить в коммуналке. Пусть мне дадут отдельную квартиру, — невозмутимо отвечает Повалить да Катить. И затем обращается к Пашке: — Может, я и тебе мешаю?