— Так-то она хорошая, видная… Вот только плохо, что вы в мае женились. Люди говорят, маяться бы не пришлось. Хотя если друг друга уважаете, все нипочем.
И отец, который тут же курил у окна, высказал свое суждение:
— Мужчина не должен быть зависим от жены в деньгах, уме и породой должен быть либо выше, либо ровня. А если этого ничего нет, то характер должен быть как железо. Смотри, малый, тебе жить. Нам-то что?
— Да ты что, отец, — возразила жена. — Алик у нас парень с головой, выучится вот, инженером будет… Почему ж он ей не ровня?
А Олег усмехнулся:
— Смешной ты, пап, со своими старорежимными мерками. Придумал породу какую-то, беднее-богаче… Сейчас — главное суть человека, его талант. Это и порода, и богатство, и счастье.
— Говоришь-то правильно, да ведь и я тебе дурного не желаю. Однако посмотрим…
На другой день, когда ходили в магазин за вином, отец по дороге спросил:
— Ты любишь ее?
И Олег честно признался:
— Не знаю… Но она такая красивая: по Москве идет — вся улица на нее оборачивается. А я будущий… инженер (Олег постеснялся сказать «ученый», хотя сказать хотелось именно это). И, может быть, инженер… (не думай, что я бахвалюсь, просто я трезво оцениваю свои возможности) инженер не средней величины, а чуть-чуть повыше. А у такого инженера и жена должна быть такой… ну, в общем, исключительной, блестящей, не как у всех. Такие красивые, может, раз в сто лет рождаются, а она за что-то меня выбрала, ну вот я и не мог…
Отец остановился, лицо его, осунувшееся и побледневшее, болезненно скривилось, и он ухватился рукой за бок.
— Что, опять печень? — испугался Олег. — Где у тебя ношпа? Давай достану таблетку…
Но отец сурово посмотрел на него.
— Жаль.
— Что жаль? — не понял Олег.
— Жаль, что никогда в детстве не драл тебя.
…А потом у них родился Илюшка. Олег был уже на пятом курсе, и они снимали за пятьдесят рублей квартиру в переулке Обуха, рядом с Курским вокзалом. И чтобы не быть зависимыми от ее родителей, Олег работал сторожем в детском саду. Днем — институт, ночью — дежурство. Он был очень горд своей независимостью, хотя если бы был немного наблюдательнее, понял, что живут они, расходуя гораздо больше, чем их две стипендии плюс зарплата сторожа. Старики потихоньку присылали Алле деньги на главпочтамт. Но Олег этого не замечал. Понял, когда уже полностью сидел вместе с женой и Илюшкой на шее у Аллиных родителей. Потом было распределение, и тесть постарался перетащить их к себе — в их городке был филиал московского института, который именовался длинно и непонятно.
Дни летели, они всей семьей ездили то на дачу за смородиной, то за грибами, то в отпуск в Симеиз — и Олегу как-то некогда было взяться за телескопический конвейер и новый очистный комплекс. В институте он второй год работал над одним из узлов дренажной машины, сдавал зачеты, ездил на испытания, совершенствовал, заказывал и вновь испытывал опытный образец. Все это полностью поглощало служебное время. А дома всегда было полно гостей и тоже некогда было засесть за расчеты. Надежды на выходные дни и отпуск таяли незаметно и грустно.
— Слушай, на фига тебе все это надо? — сказала как-то Алла. — Машину нам с тобой купили, квартира у нас, слава богу, не хуже других. Чего же тебе еще надо?
Он тогда взорвался, наорал:
— Каждый человек должен прожить свою, ты понимаешь — свою, а не чужую жизнь. А моя жизнь — в моей работе. Работа с большой буквы — прежде всего, а потом слава, деньги, шмотье, но опять же заработанные тобой самим, твоим хребтом, — только тогда вся эта дребедень будет мне в радость. А я… я тряпка. Ты принимаешь подачки от своего отца, а я молчу. Ты что думаешь, я не знаю, откуда у него эти деньги? Думаешь, я не знаю, как твой папаша ворует со своего завода кирпич и строит гаражи?
В этот вечер Алла вела себя так, будто мужа вообще нет дома: ходила по комнатам, театрально прикладывала к вискам смоченный холодной водой платок, потом другим платком утирала носик и тихо плакала. Больше всего Олег боялся именно этого: слез и полного невнимания к себе.
Потом он еще не один раз вставал на дыбы, кричал, что ему уже двадцать семь лет, потом — тридцать, тридцать два, а он еще ничего не сделал, что его силы и возможности погибают, что он должен уехать и хоть одно воскресенье посидеть на даче один, подумать. Но как только речь заходила об этом, снова возобновлялось хождение Аллы по комнатам, появлялся платочек, смоченный водой, начинались тихие, мучительные для Олега слезы. Потом он всегда просил у жены прощения, целовал ее соленые щеки и говорил, что он ее любит, что будет любить еще больше, главное, чтобы она его понимала, понимала и только. А она сквозь слезы шептала ему горько-горько: