Побеждало каждый раз “или”, несмотря на то, что благосклонно разрешая к себе прикоснуться, даже порой попробовать на вкус пунцовые губы, Ирина делала нечто, похожее на жест курильщика, раздавливающего в грязной пепельнице окурок, отчего мальчишка впадал в подобное наркотическому состояние, переходящее в романтический сплин.
Стой там, иди сюда – дезориентирующая команда, цель которой сбить с толку, парализовать, поселить растерянность.
Нет, юноша не отчаивался: в нём было слишком много мужского начала, чтобы сломаться окончательно. Артём верил в то, что Ирина испытывает его на прочность, чтобы не ошибиться в выборе: ведь для девочки ошибки намного чувствительнее и драматичнее.
От преданного щенячьего взгляда её васильковых глаз (восторг и желание Ирина могла изобразить на пустом месте), от их возбуждающего блеска, не было спасения. Юноша млел, пьянея от близости, несмотря на то, что её невозможно было назвать интимной.
Через тончайшую ткань её одежд так объёмно угадывались очертания божественно многообещающего, восхитительно волнующего тела, что он ощущал внутреннюю энергетику волнующей трепетной женственности на расстоянии.
Сколько раз мысленно ласкал он упругую грудь, лакомился вишнёвым соком спелых губ, смело проникал под многослойные покровы, после чего кровь бешено пульсировала в каждой клеточке обезумевшего от наслаждения тела.
Увы, большую часть времени Ирина была вне зоны доступа. Где она, с кем, о чём думает и мечтает, ему было неведомо, но ментальная связь, ни на секунду не прерывалась.
Ирина, Артём в этом был уверен, не была абсолютно равнодушной. Сколько раз, прикасаясь к податливым бархатистым губам, он извлекал из её груди стоны, сколько раз слышал гулкое биение уязвлённого искренними чувствами сердца.
Столь искусно притворяться немыслимо, невозможно.
Рассуждать о любви Ирочка категорически отказывалась, говорила, что не готова к обсуждению столь деликатных тем, что боится поверить в реальность чувств.
Расставаясь несколько дней назад, девочка обещала, что по приезде из командировки, то есть уже завтра, решит, что со всем этим делать, что сама измучилась неопределённостью.
– Ты только дождись.
До прихода поезда оставалось чуть больше двенадцати часов.
Много или мало?
Смотря, чего ждёшь.
Артём то и дело вскакивал. Досмотрев сон до угрожающего, или слишком сладкого момента, тревожно глядел на застывший циферблат электронного будильника, снова погружался в цветной многообещающий иллюзорный мир, где вновь и вновь надеялся увидеть будущее.
Картинки, диалоги и декорации, менялись, желанный исход событий манил изящной законченностью.
Любимая готова была сказать “да!”, но в решающий миг происходило одно и то же – появлялась разделяющая их прозрачная стена, по которой стекали молочные потёки, скрывающие перспективу.
Сон есть сон: нереальность, компиляция навязчивых желаний и сокровенных, не всегда достижимых, не до конца ясных помыслов.
Юноша знал, о чём мечтает, чего хочет, а она…
Приблизительно так Артём себя успокаивал, повторяя как мантру, – всё будет хо-ро-шо!
Так и не заснув по-настоящему, юноша вскочил от неожиданно громкого звонка.
Кровь стучала в висках, глаза невозможно было открыть, словно веки приклеили, голова протяжно гудела как корабельная рында при извещении о пожаре, или густом тумане.
Беспокойство нарастало, хотя по логике был реальный повод успокоиться: от него уже ничего не зависело, нужно было выслушать приговор, и только.
Ирина на данном этапе жизни была Верховной жрицей, вершительницей судеб: своей, и его, Артёма.
Продолжительный, до озноба, холодный душ, после, до ожога горячий, и опять холодный. Голова шла кругом от интенсивной циркуляции крови. Юноша намеренно замораживал мозг, лишая его возможности блуждать в лабиринтах непознанного, воспроизводить нежелательные ассоциации.
В воображении Ирина давно и прочно принадлежала ему. Артём не хотел ничего менять в своей жизни, кроме отношения любимой к себе.
“Хватит метаться! Подобное поведение недостойно мужчины. В конце концов, счастье – явление редкостное, весьма неустойчивое, и довольно хрупкое. Пусть оно достанется не мне. Главное, чтобы ей, Ирине, было хорошо. Ведь любовь не умирает в тот миг, когда её (ту самую бездомную собаку) перестают подкармливать сладким”.
На любимой рубашке никак не разглаживалась складка, ужасно раздражал в немыслимой спешке (до прибытия поезда шесть часов) испачканные каплями кофе брюки на самом видном месте. Отпариватель не помог решить эту проблему. Отлёжанные подушкой волосы топорщились, отнимая остатки спокойствия.