И она, кажется, чуть-чуть оттаяла.
А спустя несколько минут я тоже ехал — в Ялту.
Туман кончился, едва троллейбус выбрался наверх из Алуштинской долины, и дальше мы катили по шоссе, залитому утренним солнцем. А туман был внизу. Он закрывал море и оторочивал все видимое побережье. Прибрежные горы — Кастель и Аю-Даг — стояли по колени в тумане.
Подъезжая к Гурзуфу, я глянул на скалистую кромку яйлы и нашел беленькое пятнышко ротонды Беседки ветров. Зоя с Олегом должны быть довольны — погода и сегодня им благоприятствовала.
Интересно, нашли что-нибудь в ямке, которую я начал раскапывать?.. Вот был бы номер, если бы после моего с Ванечкой отъезда кто-нибудь копнул раз-другой и наткнулся… На что? На статуэтку? На редкую монету? И получилось бы как в хоккее: с подачи Александра Пастухова гол забил его тезка бородач Саша… Но забил все-таки он, даже если твоя подача все фактически обеспечила. Я, странным образом, частенько об этом думаю. О забивающих голы с чужих подач, о людях, которые умеют, обладают удивительной способностью в последний момент оказаться там, где нужно, и просто подставляющих ногу или клюшку после того, как кто-то сделал главное. Или, может быть, все-таки главное — вовремя подставить ногу или клюшку?..
Мысли шли вразброс. Тут же подумалось о Лизе: подъезжает сейчас к перевалу… Как она? О чем думает? Что ждет нас дальше?.. Почему-то вспомнилось, что перевал называется Ангарским — по крохотной речушке Ангаре, берущей начало от Чатыр-Дага. Крохотная, а все же речка, даже на некоторых картах отмечена, и потом, все-таки — Ангара. Случайная и незаметная однофамилица знатной дамы. Разные заботы, несравнима известность — об одной то и дело слышишь, а назови другую — само ее имя воспринимается как курьез, а главная проблема у обеих одна: выжить бы в этом неспокойном и непредсказуемом мире. Впрочем, не их это проблема — им все равно, — а наша. Только вот вопрос: нас она, если по совести, если отбросить словесную шелуху, до которой мы стали великие мастера, нас она по-настоящему тревожит? Тревожит ли? Как получилось, что все чаще и на т о й Ангаре и на э т о й мы будто не ведаем, что творим?..
Вот и прекрасный Гурзуфский амфитеатр — один из классических со времен Пушкина и известнейших пейзажей Отечества — стал похож на драгоценный старинный ковер, попавший в небрежные руки, и уже один его угол подпален, другой — облысел, вытерт, там — пятно, здесь и вовсе дыра… Грустно. Но ведь правда, правда. Не слишком ли много воли даем мы своим рукам?..
Ялтинская долина была свободна от облаков, но ночью здесь тоже прошел дождь, и сейчас под веселым утренним солнцем все празднично сверкало.
Троллейбус скользнул по массандровским склонам, описал петлю вокруг автовокзала и остановился. Было еще рано, было свежо, вернуться я обещал только к обеду, а потому решил не торопиться, пройтись пешком. Мама должна была прийти с ночного дежурства — не разбудить бы. Но ведь наверняка услышит, проснется… Заходил в дом с осторожностью, а квартира оказалась пустой. Ну что ж, это даже к лучшему — успею привести себя в порядок. Не успел. Позвонили. Кого несет? Мама открыла бы сама… Отворил дверь и увидел… Нику. От неожиданности расплылся улыбкой, а она сказала:
— У нас несчастье — Олег в больнице.
— Что? — поразился я. — Что случилось?
— Если быстро соберетесь, я подожду. Надо подменить Зою.
— А где она?
— Да там же, там!
Я наконец понял.
— А мама?
— Тоже в больнице.
— Но что случилось?
— Быстрей собирайтесь — я жду внизу.
«Безжалостная девчонка!» — подумал я в сердцах, однако заторопился.
Когда выяснилось, что к Олегу можно пройти, у меня несколько отлегло — к тяжелым больным не пускают.
— Подождите, — сказала Ника у дверей палаты, — я посмотрю, что там.
Немного погодя вышла с уставшей, осунувшейся Зоей.
— Зайди, — сказала Зоя. — Он тебя зовет. Только не волнуй его расспросами.
Я спросил о маме и узнал, что мы с ней разминулись — она тоже была здесь.
В палате было четверо. Олег лежал справа у окна. Выглядел скверно, был непривычно бледен, казался каким-то пришибленным — никогда не видел его таким. Однако попытался хохмить:
— Ты будешь смеяться, но это — я…
Смеяться не хотелось, пришлось выдавить, изобразить улыбку. Я понимал его — сам не умею болеть.
— Тебе уже все рассказали… — сказал он полувопросительно. Я сделал неопределенную мину, которую можно было понять и как «да» и как «нет». — Представляешь, было даже предзнаменование. — Говорил он затруднительно, будто с кашей во рту. — Перед этим возле лагеря нашли оленя-подранка… Эти болваны, ну ты знаешь, о ком я говорю, даже стрелять толком не умеют. Охотнички… Если они и всем остальным так занимаются, то… — Олег вяло махнул кистью — поднять руку, как видно, не было сил.