Со стороны это выглядело красиво: подсвеченное закатным, уже налившимся кровью солнцем облако и торчащие над ним червонно-золотые зубцы Ай-Петри. Но мотоцикл, нырнув в облако, сразу стал похож на муху, безнадежно бьющуюся в паутине. Похолодало. Машина покрылась испариной, и кожа сделалась липкой. И главное — пропало четкое представление о пространстве, а время словно замедлилось. Туман был густым и ограничивал видимость несколькими шагами. Еще хуже стало, когда, выбравшись на шоссе, начали спуск по знаменитому ай-петринскому серпантину, петли которого местами висят поистине над пропастью — если свалиться, костей не соберешь. Ванечка включил фару и сам подался вперед, двигаясь самым малым.
Шоссе к тому же не было пустынным. Время от времени появлялись встречные, тоже с зажженными, слезящимися фарами машины. А то вдруг обогнал внезапно сзади вынырнувший из тумана, как привидение, велосипедист. Сумасшедший! Его-то куда несет?!
Сосны в тумане казались заснеженными.
Все переменилось мгновенно. Треск мотоцикла поднялся на ноту выше и зазвучал явно веселей, распахнулся простор — бескрайний, но однообразный, морской и несравненно более богатый красками (от ярко-зеленого перед глазами до голубого и серовато-голубого на дальних мысах) простор побережий.
Полоса тумана осталась позади. И подумалось: как же все-таки прекрасно это до мелочей, до крохотных подробностей известное побережье! Можно, конечно, чертыхаться, ругать одно, другое, третье, но с чем сравнить эту гармонию моря, гор, неба и леса! Особенно в отдалении от человеческого жилья, на горной дороге и в такой предвечерний час, когда возвращается свежесть, начинается игра теней и все вокруг кажется светло печальным.
В город после гор всегда возвращаешься обновленным, будто не был здесь, внизу, бог весть сколько. Так было и на этот раз. Пастухов с невольным превосходством смотрел на разомлевших курортников, на очередь возле бочки с квасом, на переполненный встречный автобус. Что они видели?! Что они знают?! Это ли жизнь?!
С Ванечкой расстался коротко, но вполне дружественно. Подумал: мало ли из-за чего можно поспорить! Парень-то, в сущности, неплохой. Как говорится: друзья моих друзей — мои друзья.
К дому подходил, когда уже смеркалось. Их, Пастуховых, окна были темны: мама, как видно, на дежурстве. Но горел свет у Зои и Олега. Удивился. Несколько даже встревожился. Хозяев-то всего несколько часов как оставил наверху, в горах. Проходя мимо двери, постучался и спустя минуту-две после удивленных восклицаний слушал ту самую цитату из Малыша и Карлсона.
Любопытно, что его, Пастухова, вполне искреннее удивление от встречи выглядело (чувствовал сам) фальшиво, а ее, Елизаветы Степановны, явно наигранное (это он видел), усмешливое, казалось вполне естественным. Что поделать! Оставалось принять как должное всепобеждающее женское лукавое актерство. Не уходить же с обиженной миной. Это было бы совсем смешно.
Последний раз, когда Пастухов был здесь с Олегом, они оставили беспорядок, как всегда после поспешных сборов (внизу, на улице, их ждала машина). С Дамой Треф воцарился уют. Впрочем, может быть, это были только штрихи, намекающие на возможность уюта в тесной квартире: скатерть вместо обычной клеенки, розы, особенно пышные в это дождливое лето, собранные в стопки книги и журналы, убранная посуда, не без изящества уложенные в вазе фрукты и даже сияющая чистотой, пустая, вопреки обычному, пепельница.
Елизавета Степановна сидела в кресле за письменным столом, была в очках — это почему-то тоже удивило Пастухова. Вообще она выглядела совсем не так, как в горах. И дело даже не в одежде — там она была в брючках, кедах, в косынке поверх подобранных, заколотых волос — вид свойский и простецкий; назвав ее тогда Дамой Треф, он, похоже, скорее что-то угадал, нежели обозначил, а сейчас перед ним была точно Дама, которая держала дистанцию, а он, Пастухов, чего греха таить, терялся.
На столе перед нею лежали какие-то бумаги, и теперь она закрыла их папкой. Постаралась сделать это непринужденно и как бы случайно, но не вышло. Поняла это, заметив взгляд Пастухова, и словно бы рассердилась.
— Вы что же — так и будете стоять у порога? Проходите, садитесь.